EvgeniySazonov

Стояло лето и деревья в лесу шумели водопадом. Три пышных, высоких куста калины разнаряженные гусеницами и паутинками, закрывали вид на зеленую рощу. Из окна Шевцов тупо таращился на эти кусты и в очередной раз убеждал себя, что все его повседневное житие-бытие не что иное как бессмысленное дачное прозябание.

Шевцов был дурноват собой, он меленького росточка, у него обесцвеченные невыразительные глаза и взгляд довольно отчужденный и отчужденный голос. Лицо квадратное, мелкое, веснушчатое, сердитое. В остальном же он человек вполне себе заурядный, недавно вышедший на пенсию, а до того всю жизнь, прослуживший в органах и тем заработав приличное выходное пособие. Родных у него не было, женой и детьми тоже не обзавелся, зато под старость обзавелся дачей, о которой мечтал годами и грезил как будет срывать клубнику в жаркий день и набивать ею рот. Вот тот стереотипный жаркий день и настал. Полдень. Белый день на дворе. Ярко горит солнце. В кустах гудят птахи, система автополива аккуратненько орошает грядочки в общем мир и покой в тихой зеленой заводи. Однако все это оставляет его равнодушным. Он скучает по криминальной суете, регулярным рейдам и допросам. Там была жизнь, опасная, мерзкая, но жизнь, а здесь его разбирала тоска, а в тоске угасал и прежний его пыл. Осознание ненужности сделало его скупым на слова, отчего соседи побаивались этого «угрюмца», днями напролет таращащегося на кусты калины.

- Как его зовут-то? – спросила женщина мужа.

- Соседа-то? – Оторвался муж от телефона.

- Ага, его-его, соседа нашего, – сказала жена.

- А я почем знаю?

- Ты ж ходил знакомиться, – не отстает жена.

- Да он на меня как рявкнет: «вам чего?!», я ажно за сердце схватился, думал удар ща хватит. Короч ну его.

- Ясно. – Пожимает плечами жена.

Но долго сидеть без дела Шевцов был не в силах. И возможность отвлечься скоренько представилась.

Завезли дрова, сосновые, пахнущие сладко и смолисто, куба три, не меньше. Весельчак водитель выгрузил это добро прямо во дворе и чуть не снеся соседский забор, с дикой улыбкой и травинкой в зубах умчал, как говорится, в закат.

- Придурок какой-то! – Выругался Шевцов.

Он пнул шелестящее полено и хмуро оглядел гору, что напоминала ему поваленные колонны.

В подполе нету столько места. Оставлять на земле, чтоб гнили тоже не вариант. А вот у баньки есть небольшая площадка у забора. Но смотреться все это будет некрасиво. Видимо придется строить дровницу. Ну оно и лучше, будет чем заняться.

Работа ладилась. И все делалось неспешно. День он потратил на замеры. На следующий съездил в город, закупил доски, профнастил, кое-какой инструмент, да и приступил к нехитрой работе. Пилил, резал, колотил, приколачивал, и даже принимал во внимание советы соседей, чем удостоился их благорасположения.

На четвертый день Шевцов создал дровницу, метра два в высоту и два в ширину коробку. Грубый неотесанный шкаф без дверей, обшитый по бокам металлическими листами, с длинноватым козырьком.

Он с гордостью воззрился на творение рук своих.

«Это вам не воздушные замки строить, как современная молодежь, – подумал Шевцов. – Это настоящее дело, тяжкий труд мой. Ох, какой-же я все же хозяйственник».

От безмерного уважения к себе его пробило на слезу рабочего человека, а на следующее утро он красиво выложил круглые поленца в их новом доме и были они точно бутылочки благородного вина донцом повернутые к наблюдателю.

Так как при строительстве дровяника он общался с соседями наилюбезнейшим образом ему была подарена благородно-тяжелая дубовая колода, конечно потрепанная и истыканная топором, но на первых порах и на том спасибо.

Как-то белым днем наколол Шевцов дров, порубал их на четверики и часть оставил у дровницы, а часть занес в жилище. В это время из рощи, что росла совсем рядом с его домом, вышла молодая женщина, что пребывала в гостях у соседей и любила каждое утро прохаживаться по дачным улицам, а затем углубляться в леса. Обладала она соблазнительной фигурой, которая несмотря на растянутый свитер и ношенные джинсы, магически вырисовывалась под одеждой. Шевцов заметил ее в окошке, оценил изящную форму груди и бедер и впервые за долгое время пожалел, что так и не нашел себе женщину. Но увидев отражение своего лица в оконном стекле различил там неприятного типа и понял почему с женщинами не сложилось. Он выругался и уже было собирался что-нибудь сделать по дому как заметил странное. Она, свесившись через его низкий забор с любопытством изучала дровницу. Он вышел, девушка обратила на него свой мутный взгляд и ласковым голосом спросила разрешено ли ей посмотреть поближе на столь прекрасное творение как дровница. Она не говорила, она водила птичьим перышкам по его щеке, и он таял от этой словесной нежности, так она действовала на него. На груди ее, на свитере было вышито название одежного бренда и Шевцов читал и читал эти слова.

Не дождавшись ответа, своими стройными ножками она кокетливо перешагнула через ограду, быстро прошмыгнуло мимо Шевцова и упав на четвереньки начала разглядывать порубленные четверики.

Хозяин опешил.

Гостья же вбирала в себя запах колотых дров и закатывала глаза от блаженства. Наманикюренными коготками она отрывала кору и натирала ею лицо и стонала елейным голоском шепча слова благодарности за такой дар как нарубленное дерево. Смола, говорила она, смола, смола, смола. Ее носило по воле волн экстаза. Шевцов же с места не мог сдвинуться от удивления. Лишь его мозг оперативника все твердил и твердил, что дело нечисто.

Поглаживая щепящееся полено, она взяла его с двух сторон точно куриную ножку и облизнувшись вцепилась зубками в середину.

Было раннее утро, и стояла тишина и тишина объяла улицы и лес. Солнце только-только пригревало землю. И смачное, сочное, вкусное чавканье вяло наполняло эту тишину.

Женщина пожирала полено. Шевцов стоял как вкопанный и был не силах перебороть ступор.

Лучинки и щепки занозами и зубочистками распороли и проткнули ее губы.  Они застревали в деснах и языке, и очень быстро обильное кровоизлияние затопило ее рот теплом и мясным вкусом. Однако несмотря на боль, в глазах у нее вспыхнула радость.

Шевцову пришел на память образ каннибала которого они брали с поличным, когда тот грыз еще не остывшее свежевырезанное сердце какого-то бедолаги собутыльника. У того чудовища был схожий взгляд – радостный и торжествующий. Пока его везли в отделение он все повторял как любит свежевать живых. Тогда эта фраза врезалась в голову Шевцову на долгие годы. Свежевать живых.

Вдруг женщина издала хриплый вопль, обращенный к небесам, словно из большой мясорубки она взывала о помощи. Сквозь зубы брызнула фонтаном кровавя пена и Шевцова словно холодной водой окатило. Оцепенение спало. Он подбежал к ней. Он пришел к выводу, что все это временное помешательство, внезапная больная идея и что женщина попросит о помощи. Но ничего подобного. Ее лицо, мокрое от крови, облепленное рваными кусками губ, превращенное в красную слякотную кашу, томно улыбалось обрывком рта. Она шептала, вернее выхрипывала что-то и Шевцов повернул ухо к ее зубам и пригнулся чтобы услышать.

- Жабы зимуют в земле, – издал голос.

Она засмеялась горлом и сделала глоток.

Кругом все еще была тишина, лишь полевые воробьи трепыхались среди ветвей, а в полураспустившихся кустах черной смородины копошились полевки.

Сосед Шевцова сорокалетний Андрей Маратов, что слыл мастером на все руки и умел этими руками делать решительно все вознамерился починить неисправный мотор газонокосилки. Открыв сарай, вдохнув запах машинного масла и затхлого дерева он вдруг понял, что занят ни тем. На кой здался ему этот мотор, когда буквально в двух шагах от его участка у соседа во дворе греется на солнышке божественное лакомство? Он выложил жене свои соображения. Она поддержала.

В течении двадцати минут двор Шевцова наполнился страждущими. Они стекались с близлежащих домов. Мужчины и женщины всех возрастов, сопровождаемые полевыми воробьями, счастливые и смеющиеся, в предвкушении яств бойко вышагивали они по немощеным улочкам здороваясь друг с другом и желая друг другу приятного аппетита.

Тела заполонили его двор. Тела обкладывались дровами, слизывали смолы с поленцев, обгрызали сучки, глотали сучки, отщипывали лучину унизывая руки занозами. От веточек и древесных иголочек лица их кровоточили, но они тыкали ими в поленья и жадно жевали кору и терзали рты и ноздри расщепленным деревом. Обламывая ногти и ломая пальцы некоторые пытались разломать поленья вдоль, а одна особо наглая девочка потребовала у Шевцова топор. Их набралось человек двадцать и вскоре все они превратились в единую ползающую стонущую массу, истерзанную болью, пропахшую смолой и кровью, но напитанную неведомым доселе наслаждением, а треск стоял такой, словно лес валили.

Чей-то глаз нанизанный на хворостину вылетел к ногам Шевцова. Окончательно опомнившись он забежал в дом и наглухо закрыл дверь.

- Боже!! Боже!!! – орал Шевцов, взявшись за голову. – Такого не бывает, просто не бывает!!

Его телефон не ловил сеть. Он пытался сделать экстренный вызов, но даже гудки не шли. Тогда трясущимися руками он откинул старый ковер и открыл деревянный люк в полу. Спрячусь в подполье, думал он, если ненароком эти психи захотят и меня сожрать.

Во тьме, среди трехлитровых банок с огурцами и банок с малиновым вареньем Шевцов почувствовал, как его клонит в сон…

Стояла полная тишина, когда Шевцов очнулся. И было темно. В нерешительности он приоткрыл люк и увидел, что все в его комнате без изменений. Значит не пробрались, понял он, значит не решились.

Он выглянул в окно. Заходящее за косматые кроны солнце облило темным золотом большую кучу лежащую во дворе. Но то были не люди, то были бревна с человеческий рост.  И вдруг краски этих бревен заиграли роскошным, словно изнеженным, мягким красно-коричневым цветом. Они не имели коры, они были обтесаны, словно освежеваны, они трепетали красивым мясом одаренным глубокой, выразительной текстурой.

Шевцов вышел во двор и затянулся запахом бревен. В воздухе трепетали ароматы табака и сандала, и угадывалась ваниль, и будто веяло отдушкой миндаля и кокоса и словно курились благовония каких он раньше никогда не вдыхал. Ему почудилось, что до сего дня все было мглой, а теперь в этой мгле засверкали факелы. Он сошел к дереву. Он прикоснулся к спилу бревна. На ощупь оно было в меру твердым, даже слегка мягковатым и теплым, и очень приятным. Вспомнился пивной бар, и то как послеполуденное солнце греет твою руку, в которой ты держишь пиво, а рядом музыкант играет на гитаре и пальцы его водят по палисандровой накладке грифа, и ты различаешь поры этой накладки и делаешь вкусный глоток и в душе постепенно теплеет покоем. Ты ставишь бокал на деревянный стол из темной породы и смотришь как бокал пронизывает солнечный луч. Вкусно и телу, и душе.

Шикарное дерево, подумал Шевцов, откуда оно? И куда делись люди?

В тихий, безлюдный вечер стал проникать звук издалека, что-то металлическое кряхтело и ругалось, и приближалось со скрипом. Медленно в этой ужасной реальности к дому подъехал тот самый грузовик, что несколько дней назад вывалил дрова во двор. Из кабины выскочил тот же придурковатей водитель, который чуть не снес соседский забор. Но в этот раз был он мрачен подобно ангелу скорби и имел лицо холодной статуи. И только сейчас до Шевцова дошло, что он и не заказывал никаких дров. С чего он вообще принял эти дрова за должное? Он даже не платил за них?

- Что происходит? – спросил Шевцов.

Будто из холода водитель ответил:

- Раз в двести лет я собираю деревья, и делаю из них мебель.

- Кто вы?

- Столяр.

- А люди?

- Они перед вами, – ответил столяр. – Они – бревна.

- И вы… из них…

- Я буду пилить и строгать.

- Они мертвы? – спросил Шевцов.

- Я буду резать по дереву. Красивые формы, узоры, ангельские головки на шкафах и комодах.

- Но они мертвы?

Столяр не ответил.

Солнце скрылось. Водитель залез в кабину и включил фары направив свет их на ароматную кучу. Из-за мрачных деревьев появлялись измученные и очень худые люди, обпачканные грязью. Мужчины были в набедренных повязках, и женщины тоже, но груди их были открыты, они были обвислые и остроконечные. Лесных людей собралось человек семь или восемь и в полном молчании они погрузили бревна в кузов, а затем ушли обратно в лес.

Столяр открыл окно кабины и подозвал Шевцова.

- Многие хотели увидеть меня, – сказал водитель. – Они считают меня всемогущим, они думают, что я исполняю желания. А чего бы вы хотели Виктор Шевцов?

Шевцов вздрогнул.

- Не переживайте, мы не увидимся больше, – произнесло скорбное лицо. – Но, чтобы вы хотели получить от жизни прямо сейчас? Это в уплату за ваши нервы.

Шевцов волнуясь и заикаясь проронил:

- Одно… прошу вас… хотя бы одно.

- Что одно?

- Хотя бы одно бревнышко я могу оставить себе? – робко произнес Шевцов.

Столяр сменил жуткое выражение улыбкой:

- А какое бы вы хотели?

Шевцов немного помялся:

- Я бы хотел первую девушку, которая пришла ко мне.

И столяр одобрительно кивнул.

FIN

Лидия, однажды ты писала мне, что свет звезд ослепляет душу. Тогда, признаться, в глубине души я был рад той меланхолии, что, словно девичий виноград, оплетала твои строки. В том сообщении ты обмолвилась о вашем корабле, застигнутом в пути марсианской бурей. Над тобой грохотали грозы, и миллионы тонн пыли, взвихряясь к Богу, штурмовали небеса. И я решил — верный результат первой экспедиции будет тот, что ты оставишь звездный флот и вернешься к нам. Но ты, Лидия, унаследовала и мое упорство, и ясность мысли, присущую твоей маме. Изведанные страхи лишь подталкивали тебя расширить область звездных скитаний. Не могу привыкнуть, что ты вдали от нас, от Земли, где-то в пространствах безмолвия, продолжающего вечность. Я пролетел бы миллионы километров, чтобы увидеть тебя и обнять.

Однако вернемся к твоему вопросу о проекте «Эолова арфа». Признаться, мне как отцу польстило, что ты сперва обратилась ко мне, а не к тому же Уитмену или Накамуре, которые еще живы, и при памяти, и могли бы раскрыть более детально техническую сторону твоих изысканий. Наша научная группа состояла из сорока человек, и хотя мы не сходились между собой во взглядах на жизнь, но одержимость гипотезой убежденности примиряла нас примерно так же, как под кроной мультиплодного древа примиряются разные культуры.

Суть гипотезы заключалась в понимании природы измерения минус 137. Напомню тебе: гипотеза убежденности Беккера утверждает, что космос оттесняет каждый прошедший миг бытия в некое подпространство, то есть это как безостановочно клепать скриншоты Вселенной и сохранять их в папки. Беккер считал, что при определенных обстоятельствах мы можем, словно на компьютере, заглядывать в эти папки, просматривать досконально снимки и даже взаимодействовать с ними. Условный компьютер назвали измерением минус 137. Беккер не мог дать точного определения механизму сохранения, но был убежден, что напал на след создания машины времени. В его гипотезе было множество белых пятен, и долгое время она считалась псевдонаучной. Но тридцать лет назад, в заветный день 11 июля 2112 года, Эвенсен Улав, заведующий кафедрой квантовой механики, в университетской лаборатории впервые растревожил пространство так, что удалось на мгновенье заглянуть по ту сторону. То был шаг к всеобъемлющему пониманию мира, и с того часа ведет свое начало проект, позже получивший название «Эолова арфа».

Дело в том, что Эвенсен применял наработки Беккера в вопросах изучения элементарных частиц. Изначально его мысли занимали эксперименты с силовыми X-полями в магнитных воронках. При помощи искусственно вызванного дисбаланса одного поля и стабильного состояния другого Эвенсен планировал «заморозить» глюоны в момент их обмена между кварками и зафиксировать реакцию самих кварков на этот странный процесс. Сам эксперимент в большей мере должен был послужить демонстрацией возможностей Х-квантовых колец. И представь себе удивление ученого, когда во время работы детекторная камера зафиксировала прореху в пространстве! Дестабилизация нашей реальности оказалась побочным эффектом испытаний. В тот день мы открыли двери в незнакомые области. В тот день перед нами взошла звезда, мерцающая светом глубокой истины.

Разорванное измерение меньше чем за аттосекунду привело себя в порядок, и перед Эвенсеном встал вопрос — как стабилизировать состояние прорехи? Он пытался решить проблему в одиночку, но в какой-то момент понял, что находится в плену собственной самоуверенности. Без команды ученых его мечта была недостижима. И вскоре Эвенсен выступил с сенсационным докладом.

А после состоялся закрытый научный совет: дискуссии, злоязычные выпады противников и обнадеживающие голоса сторонников. Люди есть люди — мы не можем довольствоваться малым; мы мечтаем и рвемся к разгадкам, что скрываются где-то за пределами жизни; под высоким сводом небесным мы возводим несокрушимые волноломы, чтобы укрыться от всех ветров или погасить силу землетрясений, но, несмотря на все достижения человечества, договориться между собой для нас так и остается из века в век задачей трудноразрешимой.

Наконец, постановлением совета была создана международная группа, где в подразделение биофизических исследований среди прочих вошли трое ученых: Наито Накамура, Дженет Делорм и я.

Потянулись долгие дни. И прошел не один месяц — в спорах и обсуждениях, прежде чем между нами установились приятельские отношения и мы наконец-то приблизились к ответам.

Знаешь, раньше я кичился своим научным вкладом в проект, и, каюсь, был я в те годы неутомимо амбициозен и горделив. Теперь же, на склоне лет, я вспоминаю не столько об опытах и открытиях, сколько о летних вечерах, когда после тяжелого дня наша группка отдыхала в студенческой роще. Там мы засиживались до поздних сумерек под вековечным фламедовым деревом. Его ствол был немного расщеплен, и мы наслаждались ароматом сердцевины, пахнущей медово-цветочной мелиссой, словно днем фламеда утаивала от мира лаймовый сок, а вечером тот сок струился по коре и смешивался с древесной смолой, благоухая упоительным лакомством.

Я вспоминаю Накамуру в один из вечеров. Вот он сидит напротив, уставившись на примятую траву, он, наверное, ушел в воспоминания, глаза его закрыты, летний ветер овевает морщинистое лицо, а в небесах в вечерней прохладе разливаются птичьи трели. Кажется, что ученый и вовсе уснул, как вдруг он открывает глаза и, не отводя взгляда от травы, вдается в рассуждения:

— Цифры. Всю жизнь я отдал цифрам. Я дружил с ними со школы. И учителя, и однокашники уважали мое трудолюбие и усердие. Да, я возвеличиваю математику и считаю, что Вселенная дышит числами. Им незнакомы волнения и радости, они не могут упасть на дно, или подняться ввысь, или подвергнуться опасности. Они строят свою жизнь умно и смотрят на человечество с иных горизонтов. Для нас цифры — это фундамент, мера всему, такт и ритм, отсчет и порядок. Мы в зависимости от них. Но кто мы для них? Нужны ли мы им такими обычными, с нашими слабостями и нестабильностями? Ловлю себя на казусной мысли, что рано или поздно они поработят нас, и мы разделим их судьбу и станем такими же холодными сердцем, этакой живой мыслью, оформленной в алгоритмы искусственного интеллекта. Чтобы всегда оставаться людьми, нам не хватает хаоса, ведь через хаос мы познаем себя.

Глаза его потускнели, он казался немного сконфуженным и, вероятно, считал, что наговорил глупостей. Но по натуре Накамура был эксцентрик и, дабы выпутаться из затруднительного положения, принялся кидаться камушками в коптер, что доставлял нам прохладительные напитки. Позже Накамура признался, что именно в тот вечер его осенила мысль о работе Х-квантовых полей в ином режиме.

Если говорить простым языком, то разрыв пространства получался благодаря прохождению глюонов сквозь крионити, создаваемые вибрациями Х-квантов. Но «лазейка» жила ничтожно малое время, и мы пришли к выводу, что, зная необходимое число «штурмующих» глюонов, сможем продлить существование прорехи на долгий срок. Но спустя время даже самая развитая дуальная нейросеть не смогла выдать нужных расчетов. И тогда Накамура предложил, что называется, пустить процесс на самотек и дать глюонам обстреливать крионити хаотично и неупорядоченно, по принципу работы эоловой арфы, где струны звучат благодаря колеблющему их ветру. Способ действительно сработал, и портал в иное измерение стабилизировался, однако парадокс состоял в том, что видеть его мог только физический наблюдатель, живой человек, а вот вся известная нам аппаратура, начиная от квантовой камеры и заканчивая ФНС (фиксатором нижележащей структуры), уловить и зафиксировать это чудо оказалась не в состоянии.

Как выглядит портал? Трудно подобрать слова, Лидия, чтобы описать его, для меня это как свет науки, разгоняющий мрак. Это словно небольшой, размером с навесное зеркало, парящий в воздухе овальный контур, в рамках которого область проясняется багровым свечением. Это свечение как будто струится узором по крыльям улетающей с цветка бабочки, и пространство точно уносится вдаль, забирая с собой краски нашего мира и оставляя лишь клокочущие, наслаивающиеся друг на друга густые пары жаркого марева. Ну а после оно приобретает багровый цвет, и фантасмагория повторяется снова.

Итак, в общем и целом портал оказался стабилен. Конечно же, первым делом мы запустили робота-разведчика, и, в отличие от прорехи, мир по ту сторону явил себя на наших приборах. Сперва он предстал как неясность, как нечто темное, имеющее форму извивающейся змеи на фоне тысяч искр, будто бы выбиваемых молотом из расплавленного железа. Мы отправили робота в так называемую область «соприкосновения молота и наковальни» и обнаружили там некое подобие пейзажа с прекрасным закатом трех солнц в лазурную бездну.

При созерцании этого вида я вдруг ощутил, что постигаю себя по-новому. Мое миропонимание как бы очнулось от бесконечного сна, моя личность будто перенеслась из привычной нам области мышления в область удивительных переживаний. Я не испытывал в известном смысле какого-то удовольствия, нет, это было чувство абсолютной внутренней сбалансированности, завершенности эволюции, начавшейся еще до моего рождения. Я понимаю, что передать это состояние невозможно, но поверь мне, Лидия, в тот момент я словно вспомнил, кем являюсь на самом деле, я словно вернулся домой, словно опьянел от вдыхаемого вольного воздуха.

Помимо меня, подобные ощущения (которые, к слову, в дальнейшем не повторялись) испытали и остальные. Для нас не представляло ни малейшего сомнения, что в том измерении мы столкнемся с разумной жизнью. И я поклялся себе, что буду там, буду на той стороне и увижу, и узнаю…

Но не будем забывать, что жизнь полна непредвиденного. Как ты понимаешь, Лидия, я и Дженет Делорм, твоя мама, очень сблизились в те годы. Помню, как она раскраснелась, когда я впервые пригласил ее на вечернюю прогулку. В тот момент она напоминала ошарашенную белку, навострившую уши из-за дерева. Умилительное было время.

За садовой оградой института к обрывистому берегу тянулась дорога, и часто мы разгуливали там. Поднимались на высокие пригорки навстречу прогретому за день небу и оттуда смотрели на вылетающие из моря ракеты-лайнеры, которые, подобно ветвям в тяжелом инее, сбрасывали с себя балластные воды, а после устремлялись к звездам. Глядя им вослед, мы держались за руки, и Дженет при виде этого зрелища испытывала безграничный восторг. Она считала их, придумывала каждому лайнеру имя, а после мы смотрели вниз, где грезило тихое-тихое море, расцвеченное дыханием удаляющихся ракетных сопл.

Однажды у противоположного берега, у скалы, являющейся основанием готической башни, мы заметили маленькую лодочку. Волны, вспученные далекой бурей, подымались и опадали, и лодочка мерно трепетала, подобно дотлевающей странице. Одинокий моряк, свесившись за борт, сбрасывал глубинокоптеры в воду и провожал их взглядом. Мы наблюдали за ним каждый вечер, и Дженет нарекла его именем Командор. Как я узнал позже, то был человек стойкой породы, много лет он добывал редкий глубокодонный минерал в краях, где ищут немногие. И даже когда наступали морозы и бухта покрывалась твердой коркой, он устанавливал на лодку паучьи гидролапы и, пробравшись к основанию башни, делал во льду прорубь.

Мы занялись исследованием другого измерения. Все наши роботы-разведчики, волновые аватары и нанодроны быстро выходили из строя, и пробиться за пределы бездонной лазури и трех солнц мы не могли, отчего приходили в полное отчаянье. Тогда-то физик Уитмен предложил отправить на ту сторону живое существо. Мы запускали насекомых и крыс, и, увы, они распадались на элементарные частицы. Было очевидно, что тот мир перестраивает нашу материю под законы своего пространства.

Сперва велись разработки устройства, удерживающего «гостя» в искусственном поле, имитирующем фундаментальные принципы нашего измерения. Но задача оказалась слишком затратной. Откровенно говоря, после трех месяцев бесплодных экспериментов мы считали себя ни на что не годными учеными, мы точно кричали перед мраком, как мухи, бесцельно бились о стекла. Однако тут на помощь пришла медицинская физика. Был создан протопропилен — препарат, удерживающий протоны «гостя» в устойчивом состоянии. И все получилось — хвостики привитых крыс безболезненно ускользнули за потустороннюю панораму, но субстанция не действовала на неживую материю. Как ты уже догадалась, начались долгие споры об отправке первых визионеров.

Я и Дженет. Осенние ночи принадлежали нам. В осеннем вечернем воздухе институтского сада медоносные, надушенные нектаром бионические пчелы играли плясовые мотивы. Из сада мы спускались вниз, к морю, слушали будто складывающийся в красивые предложения шум волн. И все так же с изумлением наблюдали за Командором, плывущим в синем просторе на одинокой лодочке.

Дженет знала о моем желании ступить на другую землю и была категорически против. До твоего появления на свет, Лидия, оставалось полгода. Я как будущий отец понимал, что рисковать неразумно, но… но то первое переживание от прикосновения к тайне отняло у меня покой.

Желание быть там воспламенилось в моем сердце и накаляло его докрасна. Я будто пропал. Мне не удавалось отогнать от себя этой тревожной, но в то же время пленительной мечты — стать первым. День и ночь я не знал покоя и не мог сосредоточиться ни на чем. Для себя я решил во что бы то ни стало переступить порог, но никак не мог найти нужных слов, чтобы объясниться с Дженет. К тому же дело осложнялось директивой Совета, запрещающей ученому быть в роли испытуемого.

Втайне от Дженет я обежал все инстанции, чтобы выбить разрешение на участие в первой визионерской, но все было тщетно: «Мы не согласовываем опрометчивых решений», «Об этом и речи быть не может», «Вы не осознаете меру опасности».

И вот однажды, гуляя в одиночестве у маленькой часовни в студенческой роще, я набрел на Улава Эвенсена, того самого, кто первым открыл эффект прорехи. До этого дня лично знакомы мы не были. Эвенсен покинул науку по причине ухудшающегося здоровья, но среди коллег продолжал пользоваться значительным авторитетом. И, представь себе, я настолько отчаялся, что, набравшись храбрости, попросил его о помощи.

Эвенсен, несмотря на свою известность и всемирный почет, не страдал высокомерием и заносчивостью, свойственными людям его уровня. Человеком он был простым, и из разговора я понял, что теперь его занимали лишь внуки да бытовые вопросы. В целом же жилось ему хорошо во всех отношениях. Выслушав мою просьбу, он широко улыбнулся, похлопал меня по плечу на манер офицера, нахваливающего отличившегося солдата, и торжественно объявил, что поратует за меня перед этими.

Оставалось решить с твоей матерью. В преддверии нашего разговора я не находил себе места и все никак не мог уловить подходящий момент. Некая укоризна в ее взгляде сковывала меня. Она все понимала, но верила, что если не замечать очевидного, то невзгоды пройдут мимо, как волны над головою.

Уже стояла зима. Мы объяснились под облетевшим фламедовым деревом. Помню, от него шел винный запах, и вокруг было холодно и безмолвно. С ветвей, отягощенных обмерзшими плодами, на нас осыпался снег, и я не узнавал собственный голос и говорил будто бы из пустоты. Дженет всегда с трудом сносила перемены, она обвинила меня в том, что я руководствуюсь эгоизмом и напрочь лишен чувств к ней и ребенку. Она плакала и говорила язвительно. Но как я мог объяснить ей, что мое ученое сердце тянется к иному миру, что оно в плену неизъяснимого чувства?

С тяжелым переживанием я спустился к морю. Густо стлались сумерки, и холодный ветер раскачивал далекие, тянувшиеся до самой луны грузовые канаты, а в безграничной оледеневшей сини у завеянной метелью башни трудился человек — Командор был верен своему делу, как меч верен рыцарю.

Во избежание рисков было решено отправить в тот мир одного визионера. И все формальности вскоре были улажены.

Помню, как стою в лаборатории, озаренной безжизненным светом мониторов, проекций, голограмм. В помещении старательно закрывают двери, включают молекулярные очистители, и воздух становится насыщен странным запахом прелого листа. За панорамными стеклами я вижу множество людей, некоторые заняты разговорами, некоторые отмалчиваются и смотрят на меня с кошачьим любопытством. Я знаю, что многие из них предпочли бы занять мое место, но то, что я здесь, быть может, есть реализация неведомого плана?

На мне легкий космокомбинезон с почти невидимым и неощущаемым гермошлемом. Я включаю режим полной автономии и огораживаюсь от внешнего мира. Находясь в тиши, вдали от суеты и маетности, в этой безмерной бесстрастности, я размышляю о том свете, о Дженет, о еще не рожденной тебе, Лидия. Я боюсь потерять вас, и мой рационализм неустанно твердит о моем безумии. Но, возможно, все первопроходцы были таковыми — одержимыми порабощающей страстью открытий. Мое тело, вложенное в очертание костюма, представляется мне парусником, распростершим белые паруса, рассекающим небесные сферы и мчащимся к неизвестной цели.

Среди прильнувших к стеклу стоит Дженет. Она ловит мой взгляд и отворачивается. Я вспоминаю наше тяжелое прощание, и тягостная мысль об этом склоняет мою голову.

Я приближаюсь к порталу, расширенному под мой рост, приближаюсь к его удивительному цвету. Протопропилен имеет побочный эффект — он притупляет эмоции, возможно, поэтому мне не так страшно. С замирающим сердцем я переступаю порог, и с этого момента с души моей срывается покров. Я понимаю, что во мне сокрыты постоянные изменения, и с каждым вдохом я ощущаю их глубже, чем секунду назад. Одновременно я цепенею и пробуждаюсь, внутри меня загорается огонь, но в его лепестках благоухает море и поет морской прибой. Я вижу безграничный простор лазури и слежу за далеким светом трех солнц. Сильное сердечное волнение огромной, величественной волной превозносит меня до головокружительной высоты, доводит мои нервы до восприятия неведомого ранее вселенского импульса, он перестраивает мое мышление, он обесцвечивает мою личность, и, наконец, я покидаю пределы известного нам существования. Что же там? Много раз я пытался передать увиденное и ощущаемое, но в тех краях настолько все по-другому.

Я осознал себя иной формой жизни, энергией, нависшей над скалистыми землями. Исполинские корабли медузами медленно вздымались с вершин и плавно уплывали к проливавшимся вдалеке багрово-синим ливням. Щупальца кораблей цеплялись за неисчислимые ветки металлоконструкций, уложенных на склонах. Электрические разряды, шипя и искрясь, зарождались в конструкциях и фиолетовыми молниями проносились по отросткам до небесных зонтиков, и медузы вспыхивали всеми цветами на свете — то была музыка. К дальним ливням корабли несли песню.

Затем я понял, что, сродни Сатурну, охвачен множеством каменных колец, и возле меня парят фигуры. Я попытался рассмотреть их, но они таяли быстрее аромата розы на ветру. Тогда я попытался представить их, но не мог. Я уловил, что живу в их мыслях, и в то же время ощутил их загадочное присутствие во всем.

Укачиваемый навеянной дремотой, я погрузился в состояние необъятного покоя, и сквозь меня волнами заструились потоки откровения. Мне виделось, как все звезды Млечного Пути стекались ко мне, и вязкий небосвод, сливаясь воедино с кораблями-медузами и скалами, сделавшись вдруг удивительно легким, обрел форму туники и укрыл меня. И вскоре, проснувшись на берегу, я понял, что разговариваю с морем. Оно называло нас земножителями и рассказывало о мире. Многие думают, что наша Вселенная — это лишь звезды во мраке, но на самом деле это разветвленная структура трех основ. Позже я пытался оживить наш диалог, но тщетно. Ведь в тот момент, находясь во власти иного способа мышления, я воспринимал получаемую информацию, и она казалась мне понятной и очевидной.

Когда наша беседа была окончена, я растворился в этом море, растворился в его подводных кратерах.

В себя я пришел уже в больнице и с сожалением узнал, что после моего внезапного появления в лаборатории прореха исчезла, а все механизмы, способствующие ее проявлению, просто перестали действовать. Из так называемых морских откровений в памяти всплывали одни только разрозненные фразы: скрытое состояние… под звездами хранятся… и у вас это имеет место быть…

С чем же мы столкнулись? Очевидно, что тот мир не был настроен к нам агрессивно и не вынашивал планы порабощения. Я считаю, эти создания выразили желание показать нам все разнообразие Вселенной, тем самым изложив идею о некой Цели, которую мы можем достичь, поменяв что-то внутри себя в лучшую сторону. Что если для них мы — цивилизация, схожая с молодым орлом, пустившимся некогда за добычей — знанием, но пронзенным пулей в крыло и рухнувшим в чащу полночного леса. В унынии мы сидим на камне у ручья и смотрим в пустоту неба, мечтая вернуть ощущение прелести полета. И они, точно мудрая голубка, спускаются к ручью и рассказывают нам о тех местах, где цветет приточная трава, что излечит нас, и мы вернемся домой, в необозримые лазурные выси.

Я рассуждаю так, Лидия, потому как спустя шесть дней после возвращения я вдруг взялся за квантопланшет и буквально на коленке в течение четырех часов изложил мысли, что невыносимо теснились в моей голове. Как ты уже догадалась, я спроектировал Торус-КДС — компьютерный диагностический сканер, аппарат, позволяющий в течение нескольких минут просканировать живое существо, установить все его заболевания и предложить всевозможные способы лечения. Благодаря Торусу мы значительно продлили жизнь и кардинально улучшили ее качество. Подобные приборы создавались и ранее, но были неточны, и, по сути, на основе скрытых знаний я разработал сложные алгоритмы, исправляющие все несовершенные решения. Торус — это подарок той цивилизации, Лидия, демонстрация одного из элементов нового мира, к которому мы придем когда-нибудь.

К настоящему времени мы продолжаем искать методы открытия дверей в иное измерение. Мы придерживаемся взглядов, что тот мир через Торусы дает нам подсказку к новым способам развития. Ведь как ты знаешь, искусственный интеллект, составляющий основу существования нашей цивилизации, в последнее время до такой степени самоуглубился в познание себя, что отказывается помогать человечеству, уходя в непостижимые для нас цифровые области. Эти крайности ИИ приводят к пугающим последствиям: по всему миру отключаются электростанции, сбиваются навигаторы, прекращают работу платежные системы. Излишнее одушевление нейросетей положило начало серьезному кризису, что только набирает обороты. Поэтому, Лидия, я очень хотел бы увидеться с тобой до того, как в один не самый прекрасный день там, на Марсе, ты услышишь, что с Земли перестали поступать сигналы.

Сегодня с Дженет мы сидели на широкой веранде на девяностом этаже универсального комплекса, построенного на месте нашего института. Мы пришли полюбоваться знакомыми видами, вспомнить то время не как ученые, а как семейная пара со своими радостями и тягостями. Давно мы не были в таком приятнейшем расположении духа, мы болтали без умолку и заказывали лучшие напитки и десерты. Дженет вдруг вспомнила о Командоре, и в своих часах я настроил голограммный бинокль. Прошло тридцать лет, на что мы надеялись?

И вот мы видим, как на знакомых волнах пустая лодочка бьется о скалы. Но где же Командор? Мы подзываем живого официанта, так как система гостиничного обслуживания давно заблокировала роботизированный персонал, и расспрашиваем его о старом моряке. Молодой человек сообщает, что о лодке ему ничего неизвестно, и с улыбкой удаляется. Вглядываясь в бездонный мрамор моря, я думаю, что и нас как человечество забудут. Останутся только машины, смотрящие на взморье и бесполезную посудину — остаток старого мира, исчезнувшего из-за своего же безрассудства.

Как позже я выяснил, система алгоритмов, вложенная в мою голову и позволяющая Торусу спасать жизни, в точности повторяла структуру ДНК фламедового дерева. И мне кажется, это и есть путь развития нашей цивилизации — жить вместе с землей, и морем, и небом, и технологиями, но жить в разумном балансе, воздавая должное и той, и другой стороне, и я верю, когда-нибудь мы придем к миру, основанному на правильном ко всему отношении. Но пока что, пробираясь сквозь чащи техногенных ловушек и обездушенных концепций, мы, словно дети, заблудшие в лесу, следуем домой холодными цифровыми сумерками.

Время от времени разглядывая небо с его бесчисленными звездами, Лидия, и думая о тебе, я возвращаюсь в наши безмятежные дни. Тогда, совсем маленькой, ты очень любила приготовленную мамой шарлотку. Знай, что тот яблочный пирог всегда ждет тебя в родительском доме. Отправляю это письмо с надеждой встретиться в ближайшее время за твоим любимым садовым столиком, что пустует без тебя в прохладной тени вечнозеленого фламедового дерева.

F I N

Капли без числа канули на землю, и Ларсен кинул взор на корабль, летевший сквозь дождь и напоминавший огромное распятие в небесах. С величайшим равнодушием смотрели его глаза на взлетающего исполина. В ракетном сиянии скалились ржавые каркасы, а незримый ветер планеты Тантал порхал и кружился, овевая бордовой пылью одинокого человека.

В блеске фиолетового дня он побрел на станцию, что стояла на берегу исчезнувшего моря. На всей планете, под ее тяжелыми тучами, Ларсен был единственным человеком. В обязанности его вменялось поддержание автоматизированных систем, переплавляющих старые звездолеты в красивые слитки. Прилетающий раз в месяц грузовой корабль сбрасывал тонны металлолома и провизию, а экипаж, дежурно осведомившись о состоянии дел и не дослушав ответа, так стремительно уносил посудину ввысь, что порою казалось, даже звезды шарахаются от нее.

Некоторых людей космос изнашивает не так уж и быстро. Так и Ларсен с годами совершенно не менялся, хотя шел ему шестой десяток. Был он не очень казист, и черты лица его были обыкновенные, что, впрочем, не помешало ему жениться на самой красивой девушке Фланденбурга. Отношения с женой складывались неплохо. Она не ставила ему в укор тот недостаток, что он вечно держался особняком от ее семьи и друзей, и при случае задирал нос в компаниях. Она любила его и всегда остерегалась, как бы в пустяковом ее замечании не послышался ему упрек или, что еще хуже, осуждение, в том, например, что Ларсен тяжел на подъем, что он никогда ничем не восхищался, или в том, что терпеть не мог животных. Одним словом, он был человеком, который на Земле чувствовал себя не слишком-то уютно. Наверное, потому и выбрал профессию пилота и всегда следовал лишь самыми дальними межзвездными маршрутами.

Томимый горестью о человечестве, убегал он с Земли. Его часто удивляло всеобщее безверье, поклонение технологиям, разглагольствования о том, что цивилизация на пике развития. Однако продолжались войны, и кровь людская поила землю, а влекомое наслаждениями общество все строило искусственный рай. И отдохнуть от рая он мог лишь на корабле, объятом гневной тьмой космоса.

Не все выдерживали одиночные перелеты. Когда из разверстой бездны идут к тебе беспокойные мысли, когда удел твой – видеть вечность, и длится это месяцами, то над тобою расправляет крыло тихий дух помешательства. Многие возвращались на Землю, но были снова во тьме, а вот Ларсена этим не пронять, ведь был он, по сути, вечным скитальцем.

В тот день он вышел на пенсию. Было это в начале мая. В необычайном для этого времени года зное пахла розой черемуха; Ларсен с женой стояли на крыльце дома и оба глядели в ночное безоблачное небо. Всматриваясь в созвездие Девы, он думал о том, что все созвездия вышли из огня, и о том, что Дева похожа на падающего с высоты человека. Набравшись духу, он сказал жене о решении навсегда покинуть Землю и устроиться смотрителем звездной свалки на планете Тантал.

Своим желанием он поставил ее в затруднение. Она решила, что неподвижная жизнь в консервной банке не могла способствовать его умственному развитию. И сама не своя впервые в жизни отругала его на чем свет стоит и долго не могла успокоиться. Он же, выслушав все, оставил жену в раздумье и ушел, а она не понимала, что и как делать дальше. Такой уж он, Ларсен!

Это произошло в конце шестого года пребывания на Тантале. В тот год ночи несли тревожные сны, в которых исчезнувшее море оживало и, накатывая бесцветными волнами, поглощало станцию. Просыпался он будто в бесовских схватках и тяжело, словно освобождаясь от лихорадки, приходил в себя. В одну из таких ночей он забрел в многооконный отсек. Распахнул панорамный иллюминатор. Показался ядовито-фиолетовый рассвет над обглоданными кораблями.

Вскорости пошел бурый снег и поднялся сырой ветер. И Ларсен так смотрел перед собою, как будто это не ветер трепетал над землей, а продолжался ночной кошмар, и снег был волнами исчезнувшего миллионы лет назад моря. Его своенравную натуру постигло ощущение какой-то неосмысленной жизни. После шести лет, прожитых в мире пустоши и длинных ночей, он очутился в новой обстановке, где спрашивал себя: а что, если я жил без пользы? И в первую очередь без пользы для себя самого? Да, что же это? Существую, как птица в тесной клетке, и лучшие молодые годы провел в заточении. Я ведь даже не научился танцевать и никогда не смеялся от души! Что я теперь? Я добыча тленья, вот я что. Мгновенный приступ гнева охватил его сознание при этих бесцеремонных мыслях, а душа пребывала в смятении.

Потеплело. Снег закапал красным дождем. Над Ларсеном простиралось заливающееся слезами фиолетовое небо, и сырой ветер вдалеке налетал на утес. Такие мысли, думал он, должны исчезать без следа с первой зарей, но чувствую, такого не будет. Дождь кровавой лужей натек к его ногам. Ларсен закрыл окно.

Он вернулся в кровать и, лежа в ней, сознавал, как прожил убогую жизнь. Это задевало его, злило, обескураживало. Он один на мертвой планете, и до сего часа находил в этом душевный покой. Люди на Земле называли эти корабли рухлядью, он же называл их обрывками звездных парусов. Они говорили свалка, он говорил — немое кладбище. Планета Тантал, что забилась в щели вселенской пустоты, считалась на Земле местом нескончаемой тоски, а для него это был широкий мир стабильного покоя. Но теперь сердце его наполнялось горечью.

Всегда ли Ларсен был таким сухарем? Он припомнил детство. Вот он, раскрасневшийся, сопящий, в шуршащем комбинезоне, заливисто смеясь, скатывается с ледяной горки, которую сделал ему снегобот. На улице солнечно, и крепкий, омолаживающий мороз пощипывает его личико, на котором застыла безмятежная улыбка. Он без конца взбирается на горку, а снегобот тащит за ним санки. Как же было хорошо тогда, чисто и спокойно! И в каждой находке, будь то птицы на деревьях или ощущение щеки, прижавшейся к снегу, он находил торжество. Вернуть бы грезы детства, вернуть бы то мировосприятие! С чувством душевной боли и в слезах сострадания к себе он понял, что не в силах снести этой тяжести. С этого мига он лишился веры, с этого мига он был осужден на горе.

Однако Ларсен не был человеком, кто сразу опускает руки. Внезапная мысль, как проблеск дня средь дикой ночи, смягчила его. Отправиться в прошлое, решил он, это единственный выход.

Его детская компания делала набеги на апельсиновые рощи, воруя поздние плоды, или, спустившись к прибою, жгла костры, что гасли поутру. Они устраивали битвы на песке, усыпанном морскими звездами, они получали взбучку от родителей за опоздания, они были гордостью дедушек и бабушек, ведь эти ребята, в отличие от большинства сверстников, предпочитали верещать и носиться под открытым небом. В основном все его поколение провело детство за нейроиграми, создавая миры и покоряя их, и изучая их, но все эти миры, где ты был богом и по щелчку пальца мог повалить звезды на землю или разъять на части свод небесный, все эти миры выкраивались из мертвой ткани, а маленький Ларсен видел красоту в загорающихся восходах и жадно дышал свежайшим ветром, и даже запах забродившей дыни блаженно опьянял его. Но того мальчишку в себе он утратил много-много лет назад.

Что ж, не пора ли покорить недосягаемые вершины?

Космоинтернет работал исправно, и дальности передачи сигнала вполне хватало, чтобы пригласить представителя Временной Компании. Удовольствие было не из дешевых, но в тот момент отчаянье душило Ларсена тугой петлей. Была не была, решил он, вернусь туда на день да и дело с концом, быть может, обрету покой.

Через два дня прибыло высокое, злобного вида существо. Агент Моум — отрекомендовалось оно. Ларсен был наслышан о генетических опытах Временной Компании. Лозунг таких экспериментов гласил: «Мы творим в изящной форме». Однако сейчас перед Ларсеном стояло нечто жутковатое, ящероподобное с жабьим лицом и ростом в два метра.

Они прошли на станцию, и хозяин принялся подыскивать гостю подходящий табурет. Моум молчаливо стоял за его спиной. Ларсен чувствовал сосредоточенный взгляд на себе и нервничал.

Ага, вот и сиденье побольше!

Поколебавшись, существо село на стул и уперлось взором в клиента, раскисшего от недавних треволнений.

— Итак, я к вашим услугам.

— Гм… — говорит Ларсен.

— Хотите отправиться в прошлое?

— Гм. Да, конечно. Каким образом это будет?

Гость недовольно фыркнул, выразив тем неуместность вопроса.

— Излюбленный предмет обсуждения новичков, — проквакал пришелец. — Но сперва объясните, что вы хотите обрести в ушедших днях?

— Гм… Ладно… – Ларсен осмелился и выложил начистоту. — Годами я вырабатывал в себе черствость и отстранялся от жизни. К минимуму я свел контакты с людьми. Впрочем, и сами люди часто сторонились меня и отдалялись, когда узнавали получше. Лишь моя жена терпела… почему? Не знаю, что нашла она во мне.

— Она с вами?

— Я оставил ее на Земле. Я был настолько отчужден, что бросил единственного человека, который видел во мне что-то… На самом деле я в неоплатном долгу перед нею. Я считаю, что жил все эти годы неправильно, а сейчас мне даже не с кем поболтать. Будто кольцо все теснее сжимается вокруг меня и сводит с ума, но я знаю, что где-то там, в прошлом, живет маленький мальчик, который с друзьями бегает к морю и собирает ракушки, и нежится утром в солнечных лучах, в кровати, когда лень вставать и провалялся бы так до вечера, и тот мальчишка верит, что в будущем свернет горы, и главное — он умеет смеяться.

Гость помалкивает, а Ларсен, вспоминая детство, простирает руку и словно гладит кого-то. Взгляд его полон тоски.

— Я хочу, — продолжает он, — хотя бы на один день вновь стать этим мальчуганом и вернуть себе то мироощущение. Я забыл, каково это, но у меня осталось воспоминание о воспоминании, я знаю, что истинное, ни с чем не сравнимое счастье — это проживать те детские годы. Вы сможете вернуть меня в то время, в тот же возраст?

Выговорившись, Ларсен почувствовал, словно в его душе тьма отделилась от света или свет от тьмы.

— Вы дали исчерпывающие объяснения, — сказал Моум. — И вы правы, увы, нельзя удержать в себе радость жизни. Люди меняются ежеминутно, в силу давящих обстоятельств, а для возвращения в таком виде, как вы это представляете, нужно совершить особую работу…

— Сколько?

Моум назвал цену, и все было обговорено, и все формальности были улажены.

— Одно утро, — сказал агент. — Вы сможете побывать там лишь одно недолгое утро. Надеюсь, вы найдете, что ищете. — И с этими словами его скрюченные, как корни, пальцы выудили ананас из саквояжа.

— Что это? — Ларсен заёрзал на стуле.

— О! Это вполне удобная и не вызывающая тревог форма. Ранее машина времени выглядела как склепанная из лоскутов металла сфера и тем видом отпугивала клиентов. Мало какой из иных образов будет более уместен. Моум прокрутил вокруг оси ручку машины, выполненную в виде ананасовой ботвы, и вся станция содрогнулась. Множество вопросов возникло у Ларсена, но агент лишь произнес:

— Она считает с вас все, она перенесет вас во времена, когда вам было десять.

Внезапно в зрачки Ларсена хлынул поток синего света. Он смежил веки. Проступил холодный пот на лбу. Тело его отяжелело. Он услышал неприятный звук, похожий на горловое клокотание, и мир холодных масс, обледенелых до железной твердости, сжал его со всех сторон. Он почувствовал себя крошечным, словно стал крупицей песка. Его сковала оторопь, и страх залез в него с пронзительным визгом. Зачем ему теперь детство, если его тело попало под плиту жесточайшего пресса?

Но через минуту, как сходящий туман, ушел от него морок.

Сначала было ощущение чего-то теплого и солнечного. Но это все равно настораживало. Собрав всю свою волю, Ларсен с усилием раскрыл глаза. Было еще совсем рано. Из окна лился яркий солнечный свет и доносился шум пролетающих остроносых модулей. Он подвел руки к глазам и не поверил, он ощупал себя и все равно пребывал в сомнениях.

Был он в своей детской: сенсорные постеры на стенах, голограммные обои, выставленные в режиме «Сон под холмом». На руке красовался инфосферный браслет. Ларсен взглянул в его зеркальную поверхность и одобрительно оглядел свое простое детское личико, правда, со слишком тяжелым взглядом темно-карих глаз, смотревших как-то не по-детски.

За дверью послышались знакомые шаги, и голос матери, в котором жила весна, позвал его к завтраку. Он помнил, что своей красотой она рождала в нем гордость, но увидеть ее теперь, когда она давно покоится в немой земле под мраморной чашечкой цветка, без слез он не смог бы.

И вдруг его душа словно окунулась в радостный напев. Уют постели, уют комнаты, сливаясь с вновь обретенной внутренней гармонией, омывали его спящее тело. Само по себе это состояние было величайшим даром, оно наполняло его чистотой, ликующей уверенностью, что предстоящий день, предстоящая жизнь будут насыщены лишь победами и открытиями. То было утреннее вдохновение, свойственное детскому разуму. И словно вспышка ангельского света, из глубины его мира пробился веселый смех.

Он проснулся совсем. Потянулся во все четыре стороны и принялся одеваться.

Родительский дом стоял особняком, окруженный полукругом лип, что росли совсем близко и протягивали к окнам разлапистые ветви. Их листья трепыхались, шуршали и перешептывались, и манили его, завороженного рассветным часом, на улицу, пробежать по росистой траве, сорвать плоды с фруктовых деревьев.

И одевшись, на рассвете он украдкой ушел к друзьям.

Всем и каждому походка его слышна еще издали. Все ребята в округе знают, что Ларсен надежный и преданный малый. Испытанный товарищ, что самолично слямзил три груши из сада злобного старика Ганта!

Ларсен уже слышал трезвон мальчишеских голосов, разносящийся над улицей; внимал забытым запахам, испускаемым белым клевером и померанцевым деревом; он провел рукой по знакомому дубу, спаленному молнией; он с наслаждением слушал уносящийся вдаль рокот одноместных модулей, плывущих над его головой; он чувствовал над собой чудесное дыхание неба и вечное шествие солнца.

Вот и его компания. Он узнавал их по голосам, раньше, чем разглядел лица. Отзываясь издали на их шутки, Ларсен как никогда прежде чувствовал себя обезумевшим от радости.

Внезапный неистовый порыв подхватил его, и он крикнул:

— Бежим наперегонки!

Подбадривающие друг друга голоса осыпали улицу. Они пронзительно вопили, сердца их трепетали, и в самой гуще этой галдящей толпы чаще всех и сильнее всех билось неистовое сердце Ларсена…

В то утро он носился босым по мокрому песку отступившего моря; возбужденно лазал по деревьям и слушал песню соловья в прохладных ветвях; не сдерживая разгоряченную кровь, подрался с верзилой, что подтрунивал над его товарищем, и одержал победу. И сердце его взывало носиться, прыгать, драться, мечтать и нестись неудержимо вперед!

Вдруг он остановился. Его пробрало холодом до костей. Он увидел, как с кустов сыпались цветы. Он поднял глаза к увядающим облакам, что держали путь на север и исчезали из виду в какой-то серой небесной пустыне, и одно из этих облаков ниспало на него, точно орел сел на мертвеца.

И внезапно детство кончилось.

Осознание места медленно возвращалось к Ларсену. Убогая простая обстановка: на спинку кровати наброшен рабочий комбинезон, в беспорядке валяются стаканчики и тюбики, запах хлорки, чудовище напротив. А в углу стоят кевларовые сапоги с присохшей красной грязью на носках.

Он опустил голову на руки. Ему было очень тяжело сейчас. Он был словно изгнан из рая. И слезы подступали к глазам, как он не крепился. Он отказывался понимать, как и зачем очутился в этом запущенном отсеке, расположенном на планете бурых дождей.

Вдали от чужих глаз хотел он пережить свое горе, но в то же время чувствовал, что за черными глазами Моума сокрыта статуя, которой все равно.

Когда слезы иссякли, на смену им пришла свойственная Ларсену угрюмость. Он подошел к иллюминатору. Обрамляющий его уплотнитель пах горелой резиной. Капал дождь. По висячим проводам струилась багряная вода, и Ларсен смотрел на нее без единой мысли.

— Вы нашли, что искали? — спросил статуя Моум.

— Нет. Я искал не там. Я сделал себе только хуже… Странно. Ветер хватает капли и плещет ими в небо, а я больше не вижу этой красоты. Не вижу своего отражения в стекле. Не вижу ни кораблей, ни звезд. Пустота вокруг. Один только запах резины напоминает, что я еще жив. Что мне делать, Моум? Я все упустил, я мог быть другим и прожить все по-другому, и возможно, вышло бы из этого что-нибудь путное.

— Чего бы вы хотели сейчас, Ларсен?

— Сейчас? — Рассеяно повторил он. — Знаете, когда я прибывал из путешествий, кухня, где стряпала жена, благоухала кофейным ароматом и сушеными грушами, которые она хранила в шоколадной стружке. Те груши впитали запахи марокканского и турецкого какао. Ими я угощался и ощущал уют в душе. Так странно, а я ведь все равно старался возвращаться домой как можно позже. И жена моя пребывала в состоянии частой тоски. Я все бежал и бежал от нее, но мыслями всегда оставался с ней, и все же боялся признаться себе, как люблю ее. Я так боялся себя… И никогда не забывал вкуса тех груш. Вы спросили, чего бы я хотел сейчас? Я хотел бы…  

Ларсен смотрел, как пурпурный туман сокрыл землю, и остовы кораблей совсем пропали из виду.

— Знаете, что я вдруг понял, Моум? Может быть, так, что эти мертвые корабли, это фиолетовое небо и красные дожди и эти сырые ветры предопределили мою судьбу и выстроили мой путь? Быть может, они создали меня таким, каким я им был нужен? Я ненавижу это место, Моум, оно проклято, это бездонная пропасть скорби, слез, безмолвия.

— Хотите совет, Ларсен? — сказал Моум. — Доживите, сколько вам осталось, с ней. Возвращайтесь на Землю.

— Но простит ли она меня?

— Вы себя не простите, если не сделаете этого. А вообще политика моей компании — невмешательство.

Похоже, Моум не такая уж и статуя.

Ларсен почувствовал успокоение от его слов. Они давали силу и надежду.

Вскоре агент покинул Тантал.

Ларсен отправил сообщение на Землю. Ей. Он сидел и ждал ответа у мониторной проекции. Он вспомнил ее улыбку. Она была очаровательна. В его памяти она возродилась двадцатилетней девушкой, что стояла с охапкой синих тюльпанов, его подарком, на фоне зеленого поля, по травам которого шла рябь от летнего ветра.

Ларсен чувствовал себя слепцом, пришедшим в себя.

С ним связались из центра помощи престарелым. Семья его жены не захотела общаться напрямую. Она умерла полгода назад, но оставила ему прощальное письмо.

Тебе,

ты прожил жизнь, убегая, и если читаешь это – значит, осознал что-то и пытаешься все исправить. Но теперь слишком поздно, теперь все кончено навсегда. Тем летним вечером, когда ты сказал мне, что покидаешь меня, ты подарил мне брошь своей матери. Но что мне было делать с этой вещью, когда мне нужен был ты? Я выбросила ее. Если ты не прочтешь это письмо, то надеюсь, что на Тантале тебе было лучше, чем со мною.

P.S. Как ты думаешь, что там?

Она даже не упомянула его имени в письме.

Он распахнул дверь. Комнату наполнил рев ветра. Он провел в этом грохоте шесть лет и проведет остаток жизни. Гнетущая тоска бросила его тело на ветер. Он бежал, но не понимал, куда ему бежать. Желание умереть застилало разум. Он то мчался по склону вверх, к фиолетовому небу, то одурманенный сбегал по размягченной пурпурной земле. Колючий холодный воздух заставлял его легкие содрогаться, он задыхался, но не мог остановить бег.

Дождь затопил все…

Через несколько часов прояснилось.

«Луч кометы» — надпись, которую он увидел, когда пришел в себя. Пелена невыразимого горя еще застилала глаза, но это слово, нанесенное под трафарет на мрачный корпус звездолета, отрезвляло его. «Луч кометы» — легендарный пиратский крейсер, головной корабль космической армии бандитов и безжалостных убийц.

Какая-то сила, сходная с той, что метала его в бурю, велела ему встретить смерть достойно. Выпачканный красной грязью, он поднялся с земли. Встал во весь рост. Он стоял неподвижно, упираясь взглядом в широкоплечую фигуру командира ужасной армии.

— Старик, — сказал пират. — Мой флот разбил войска Четвертого Альянса, а теперь мы ищем проводника, знающего путь к системе Атиллия. Скажи, старик, где ближайшая пилотная база? И тогда, старик, ты умрешь быстро, поверь, мои ребята мастера своего дела.

И едкие хохочущие голоса прихвостней командира заполнили воздух бескрайнего кладбища. Подобно прайду львов, вонзали они хищные взгляды в Ларсена и потихоньку приближались к нему.

— Почему ты вздыхаешь, старик? — не унимался главарь. — Ты наверняка повидал на своем веку разного, потому не надо бояться смерти. Я уверен, жизнь твоя была насыщенной.

— Скажи мне, — сказал Ларсен. — Что вы ищете в системе Атиллия?

— Планету Персефона. Там виды неописуемой красоты, старик, там ресурсы, там женщины. Мы готовы рискнуть хоть душой, чтобы попасть туда.  

И Ларсен все понял.

— Дорогу к Персефоне знают лишь единицы, — сказал Ларсен. — И на миллиарды километров вокруг есть только один человек, который побывал там, и да, это действительно райское место.

Оставшийся сброд высыпал гурьбой из «Луча кометы», чтобы послушать его.

— Расскажи о ней!

— Кто правит там?

— Правда ли, что все бабы там блондинки?

— Какие деньги у них в ходу?

Повелительным жестом главарь приказал сброду молчать.

— Ха, старик-старик, о себе ты, значит, говоришь, стало быть, ты знаешь дорогу?

— Да, и я был пилотом 1-го класса. Самые дальние маршруты.

В глазах командира Ларсен обрел ценность, и, так как пират был до мозга костей авантюристом и рисковым парнем, он произнес:

— Забирайся на борт, старик, жить тебе осталось немного, но поверь, с нами это будет настоящая жизнь!

И «Луч кометы» унес его…

И планета Тантал стала одинокой.

А месяц спустя исчезнувшее миллионы лет назад море наполнилось водой из подземного источника. Через день оно поглотило станцию. Через два дня оно стало бирюзовым. В час, когда оно стало бирюзовым, Ларсен увидел дивный рассвет на красивой планете.

F I N

ГЕРОИНОВЫЙ УРОДЕЦ

И случилось так, что две студентки медицинского колледжа при посещении музея коллекции уродств оказались под завалами в небольшой каморке вследствие внезапно ударившего по городу землетрясения.

Похоже путь на поверхность нам заказан, сказала Ева спустя трое суток пребывания в душно-непроницаемой темноте.

Они не ели три дня. Они пили железную воду из проржавленной батареи. Когда вода закончилась они угощались собственной мочой. Из всей провизии в этой подсобке отыскалась лишь полупустая пачка просоленных сухариков. Но за день до полного погружения во мрак, в тусклом свете молчащих телефонов они увидели большую банку на полу. Как бы выставив себя напоказ за стеклом в прозрачной жидкости парило тельце гидроцефального человеческого плода. В подтеках наклейка гласила: «Мертворожденный ребенок от героинозависимой матери».

Для девушек острота восприятия этого плода колебалась в широком диапазоне. Разумеется, разумеется в первые часы они воспринимали уродца, как и подобает приличным барышням: тошнотой, сконфуженостью, причитаниями, молитвами. Уродец словно ослеплял их взор собою. Но к исходу третьего дня…

- Господи, как я хочу есть!

- Ева, ты пугаешь меня, это невозможно.

- Дела наши плохи. Разве ты не видишь, что помощь не идет? Мы слишком глубоко под землей. Когда они доберутся до нас? А?

- Но ведь тут есть воздух, ведь мы пока не задохнулись. Возможно мы не далеко от поверхности.

- Воздух? Очнись дурочка, весь воздух — это твоя ссохшаяся блевотина, пот, наше дерьмо и моча – вот твой воздух. Боже правый, до чего же я голодна!

Темнота было густой, плотной, осязаемой как кожа. Жара и липкий пот и сдобренное зловонием пространство пожирали их человеческое.

Ева подкралась к подруге и обняла ее, крепко и спокойно. Во тьме витало их смешанное гнилостно-кислое дыхание. Ева разразилась истерическим плачем. Ее спекшиеся коркой губы болезненно разомкнулись:

- Прости, прости, он лезет мне в голову, лезет в голову. Поцелуй меня.

В объятиях Евы и сомкнутой черноты вторая девушка почувствовала себя поедаемой. Своими тонкими костями она плотно прижалась к подруге и вымолвила:

- Не ешь мои губы Ева. Давай съедим его как ты и хотела.

Невыносимо вонючую жидкость, что сохраняла уродца они вылили в лунку с испражнениями.

Изнемогая от усталости, обезумевшие, на ощупь отрывали они по кусочку от склизкого, выношенного несчастной матерью младенца. Их языки не воспринимали вкус, темнота сокрыла от них его болезненный вид, и проглотив по последнему куску они больше не помнили себя.

Вскоре с потолка посыпалась пыль…

Еве снилось, что она шагает вместе с Иудой под буйно зеленеющими деревьями, а знойный ветер приносил откуда-то пепел и пепел трепыхался у ее лица словно остерегаясь оседать.

Низкий, по-отечески добродушный голос что-то объяснял рыдающей матери. И хоть слов было не разобрать, но Ева поняла, что теперь им больше ничего не угрожает и в целом состояние их вполне приемлемое. 

- Ева, доченька, чем же вы питались четыре дня?

- Съели все крошки, что смогли разыскать, мама, съели подчистую.

Еве было восемнадцать и была она хороша собою. Белокурая, высокая с красивым лицом, в котором таилось своеобразное очарование, равно как и в гибком и изящном теле. При такой внешности не было ничего удивительного, что толпы молодых и не очень ребят ухлестывали за ней. Впрочем, была она довольно своенравна и в уме своем рисовала клишированный образ принца на белом коне, именно с принцем она и мечтала потерять невинность, а пока, что всем остальным – от ворот поворот. И оттого новость о беременности стала для нее чудовищным сюрпризом.

Несколько дней пролежала она точно поваленная ветром, несколько дней задавалась она одним и тем же вопросом: «Как?». Ее плева была не тронута, однако врачи утверждали, что и с целой плевой забеременеть возможно.

- Но у меня ни с кем не было контактов!

- Подобно рода дела иногда случаются, – сказала акушерка хихикая.

«Быть может, что-то случилось пока я была без сознания в больнице?» – спрашивала себя Ева.  

К собственному удивлению вскоре она примирилась со своей участью и решила дать ребенку появиться на свет.

В один из пасмурных дней она повстречала подругу с которой делила кров под испещренным торчащей арматурой сводом, та взяла Еву за локоть и увлекла вниз по гладким ступеням к прохладным городским каналам.

- Ева, я слышала ты в положении.

- Да. Безумие какое-то.

Молча они смотрели как ветерок сдувал листву с набережной и уносил в реку. Наконец подруга сказала Еве:

- Ты же знаешь, я не могу иметь детей, после того… после того что эта мразь со мной сделала в детстве, ты же знаешь… я рассказала тебе об этом там. Но вот странное дело, я, как и ты, теперь жду ребенка.

- Ты спала с кем-нибудь? – спросила Ева.

- Нет, в том то и дело.

- Значит это непорочное зачатие?

- Господи! Я не знаю, что и думать. Но… урод, которого мы сожрали… понимаешь?

- Ты считаешь это из-за него?

Ее подруга закрыла глаза и увидела мутанта, ожидающего на блюде, когда его пощиплют на кусочки. Здесь, у затененной памятником гранитной стены, где воды канала облизывали ступени, она приняла решение. Пренаивно и испуганно глянув на Еву она развернулась на каблуках, быстрым шагом подошла к краю и нырнула в хладную реку.

Слух о самоубийстве чудом выжившей под завалами пронесся кривыми улицами, обсаженными тополями и липами, пока не развеялся в тот же день – новость как новость.

В ночь смерти подруги Еве вновь приснился Иуда. Он читал книгу в одиночестве посреди залитой лунным светом пустыни. 

Она родила крепкого и здорового мальчика и не успела и глазом моргнуть как пронеслись двадцать лет. И все это время она испытывала к нему два взаимоисключающих чувства: любовь и страх. Колоссальная энергия била из него, фонтанируя как безудержный гейзер. Люди, никогда раньше его не видевшие, при встрече с ним замечали за собой ощущение низкопоклонства перед некой безукоризненной силой, которая присутствовала в его взгляде, жестах, запахе. Его внешность была притягательна. Черты лица у него были правильные, мужественные, освещенные демоническим обаянием. Он жаждал женщин и получал их, он хотел всеобщего уважения и добился его. Он был чемпионом города в двух видах спорта, он был мастером на все руки, он был самым умным студентом и самым мощным его оружием в первую очередь был интеллект.  

Ева не сильно опекала его. С ранних лет он был самостоятелен. Много раз ей выражали восхищение таким прекрасным сыном, и она должна была бы радоваться, но при внешнем выражении гордости, внутри она все еще пребывала в недоумении. Она верила во что-то телесное, во что-то потустороннее, что привело его в наш мир. Оно замыкалось на том уродце. Оно было не из нашей реальности, вне смерти, вне понимания, вне логики. Лицо из темного прошлого, лицо гидроцефала с прикрытыми в подтеках глазами.

Много лет изнемогая от страха и мучаясь от вопросов она пыталась найти ответы, но все эти гадалки, колдуны, исследователи оказывались шарлатанами, либо сумасшедшими.

Наконец, спустя двадцать лет поисков судьба свела ее с этим слащавым типом помпезно провозгласившим себя гипногидом по темным областям. Сидя в кресле и держа перед собою цепочку на отставленной руке он мерно раскачивал карманные часы и вел отсчет: четырнадцать, тринадцать, двенадцать… 

Ева погрузилась в объятия бестелесных фантомов, пьяных теней, отбрасываемых древними существами. Вместе с Евой они закружили над углом дома выступавшим черным обелиском на фоне ночного дождливого города. Внизу, по заливаемой водой улице утопая по щиколотки в лужах жидкой грязи спешила молодая девушка. 

- Запаршивевшая она вся! – засмеялся фантом.

- Она плачет, – отозвалась Ева. – Почему?

- Героин, – ответили все фантомы разом. – Героин.

- Любила она парня, – продолжил один. – Была она как солнце, но солнце стиснули тучи – наркотики. Парень пристрастил ее. Сначала эйфория, и счастьем жизнь блистает. Их частые соития, ночные поцелуи и мокрые простыни. В ней зародилась жизнь, но, увы, жизнь обреченная, болезненная, с запахом помоев и сероводорода. – В подтверждение своих слов призрак втянул глубоко воздух и выдохнул на Еву вонь жидкого навоза. – Малыш был обречен родиться уродом, но имел невероятную страсть к жизни. Его чистая волевая душа сошла с неба, но умерла в теле чудовища. Она вознеслась, но рвалась на землю снова. И когда вы отведали его плоти, то, он, в нарушение законов мироздания, что незыблемы с Первовремен, распылился облаком и беззапретно вошел во мрак теснины ваших чресел. Он жил в вас единоутробно и единовременно. Твоя подруга не справилась, психика ее надломилась и после смерти вторая часть души заползла в твое лоно.

Ева посмотрела вниз. Дождь хлестал сидящую на коленях девушку. Она больше не плакала, лишь поглаживала большой живот и распевала песенку. Лучи сине-красных маячков брызнули на нее, зловеще раскрашивая помертвелое лицо.

- И последнее – воззвали фантомы. – За ним идут из донной глуби.

- Из бездны.

- Из небытия.

- Из Первовремен.

Ева парила в гуще крикливых и галдящих теней, как вдруг из поднебесья возникла огромная ладонь и потянулась к ней. От ужаса глаза ее распахнулись.

О своем видении она поведала гипнологу.

- Что такое наша реальность? – отвечал тот. – Это материальное, через создание которого Демиург пытается выразить свою ненависть к Создателю. Нарушая законы Его, или поощряя нарушение законов Его, он медленно пробирается к Цели, а Цель – это смешать материальное и духовное, перевернуть мироустройство по образу души Демиурга – безумной и сокрытой в глубине страшного мрака.

Ева сочла разумным согласиться с такими объяснениями. Не потому что, она понимала их, а потому что была напугана и больше не хотела углубляется в изучение подобных штук. Она подошла к окну и увидела проулок, раскисший от дождя, где в размокшем соре кувыркалась собака. Взгляд животного был очеловечен и устремлен на Еву.

Через три месяца она повстречалась с незнакомцем. Было это в пятницу. Стояли холода и стеклянное зимнее небо казалось было сердцем той стужи. Ничем не сдерживаемый ветер будто обрушился с высоты и мерзлыми порывами проволокся по улицам срывая с людей капюшоны и обжигая лица. Эти порывы загнали Еву в кафе, где она и познакомилась с мужчиной, пришедшимся ей по вкусу…

Проснулась она в одиночестве в квартире, что они сняли на сутки. Все еще пахло его телом, и она лежала без памяти, нежилась и этим запахом приходила в себя. Комната была полна таинственных звуков. Где-то за стеной шептались, рядом в ванной комнате капала вода из-под крана, с улицы ревели машины. Они выпили вчера и оттого голова ее болела. Вскоре придет хозяйка и пора бы освобождать квартиру. У них был уговор – всего одна ночь и разбежались. Но что-то он шептал ей на ухо, в моменты экстаза он просил у нее отдать ему чью-то судьбу. Она похолодела и вспомнила. Этот незнакомец, просил разрешить вернуть все на круги своя, чтобы это не значило, и она сказала: «Да».

После тренировки ее сын вышел из раздевалки и вдруг ноги его подкосились, кожа на лице сморщилась, будто он состарился на тридцать лет. Почувствовав неладное на помощь, никто не пришел. До дому он добрался сам. Поднявшись по лестнице, он с трудом открыл дверь скрюченными в судорогах пальцами. С каждым шагом скелет его изгибался, голова набухала, становясь похожей на грушу, а речь пропала по причине искривления голосовых связок. Не в силах твердо стоять на ногах, он тяжело опустился на пол попутно срывая куртки с крючков. Его плоть сжималась, издавая звуки хрустов и тресков. Смердящая гнильем волна прокатилась по его ноздрям. Кожа словно начала раскаляться, запузырилась, и из лопающихся вскипающих волдырей потекли ручейки серо-мутноватой слизи. Обессиленный он растянулся в луже собственной слякоти, а под растяжимой кожей продолжалось бурное перевоплощение.

Ева явилась домой под вечер и застала похожего на клубок сплетенных змей мутанта с посинелой кожей. Мерзость возлежала на диване. Свет лампы вычерчивал изуродованное лицо, в котором несмотря на изменения все еще угадывался ее сын. В комнате раздражающе попахивало компостом – распускающийся запах нового тела.

В холодной апатии она смотрела на него. Смотрела на его слезы, что скатывались словно росинки с листа. Наблюдая за сыном, она уловила странный контраст красоты и уродства. За его спиной, над диваном висела картина с изображением дороги через живописный лес, по бокам высокие деревья, трепещущие на ветру, а по самой дороге с кувшином на плече едва касаясь земли шла привлекательная девушка.

Ева, спокойная словно в ней улегся ветер сказала:

- Когда ты родился, ты был для меня чем-то непонятным, искажающим меня, но в то же время я выносила тебя и роднее нет у меня никого. Представь себе, что начинаешь чувствовать, когда в тебе зарождается жизнь вопреки здравому смыслу. А ты, сын, живешь так полноценно, с таким наслаждением, что признаться я всегда завидовала твоим успехам и победам. Сколько у тебя было женщин? Больше сотни? А у меня все не клеится, я знала лишь троих мужчин и все было как-то несерьезно. Я не решалась влюбляться, опасалась строить с кем-то отношения, все время жила с оглядкой на твое мнение, ведь я всегда боялась тебя, и даже не столько урода, сколько сильную личность которая, незримо давила на меня и будто отстраняла от радостей. Я уверена ты знаешь кем являешься, оттого так и пожираешь эту жизнь и высасываешь из нее все. Прости, но с меня довольно. Я устала упускать возможности полноценно прожить свой век. Я еще на так стара. Не будь я связана с тобою я, возможно, была бы счастлива. А ты теперь принял истинный облик и моя миссия матери закончена.

Выговорившись Ева оставила бесформенную безмолвно рыдающую массу под красивой картиной и вышла на улицу. Снаружи ее подхватила волна эйфории. Раньше шел снег, но перестал. Потеплело. Сосульки закапали с крыш и козырьков. Кругом не было ни души. Она скомкала снежок и запустила им в ворону и это было так чудесно. Это был жест свободы, заново обретенной заслуженной свободы. И она почувствовала себя беспечно-жизнерадостной.

Нагулявшись Ева сняла номер в гостинице и растянувшись в свежих простынях уснула крепко и сладко. Ей снилось как она и Иуда уселись ужинать на вечерней террасе с видом на далекие зеленые горы, что грелись в последних лучах угасающего солнца. Иуда спросил Еву желает ли она раскается, желает ли она вернуться к сыну? И Ева ответила ему:

- То, что я испытываю сейчас, я не испытывала никогда в жизни.

- Что же это? – спросил Иуда.

- Это счастье, это, мое настоящее счастье!

FIN

Лера рассказывала психологу: «Я не могу обуздать желание, мы неразделимы, как душа и тело. Подавленное желание делает меня мертвой. Я хочу эмоций, адреналина, хочу чувствовать! Всю радость жизни я получаю играя».

Психолог ловил ее взгляд и понимал, что помочь не в силах.

Она возвращалась домой, всаживала зарплату в онлайн-казино, отрекалась от мира внешнего и забывала о дочери — пятилетней Варе.  

Лера была темноволосая, белокожая девушка двадцати семи лет, с плоской талией, ровной спиной, идеально прямым носом, маленькими грудями и громким голосом. Игромания лишила ее мужа, родителей, друзей. Вскорости заберут Варю. Документы на лишение родительских прав подписаны, согласованы, их поверхности отливают синими печатями.

Но сегодня, в последний вечер с Варей у Леры игровая сессия. В полупустой квартире она сидит по-турецки на диване, с ноутбуком в ногах, и склонив голову крутит слоты. Ладони ее потеют, она покусывает наманикюренные ногти, при каждом спине ее охватывает дрожь. Всякий раз как выпадает комбинация повышающая баланс или выстреливает бонуска Лера наполняется счастьем. Ее не интересует выигрыш, ее интересует процесс. Яркие яблочки, бриллиантовые короны, фанфары, искры, нажимать, крутить, 2х, 4х, еще! еще! пожалуйста! прошу! прошу! Черт! Не пора ли сменить слоты?

Маленькая Варя тайком следит за мамой. Она голодна и опечалена. Мама не разговаривает с ней, не готовит ужин. Дочь с обидой глядит на нее, все шире раскрывая свои большие глаза. Варя очень любит покушать, но знает – подойти к маме сейчас означает вызвать ее гнев. С поникшей головой она уходит на кухню, заглядывает в холодильник и обнаруживает только ссохшийся чеснок в ледяной дверце. Она садится на стул, и голодная ждет родительницу.

Леру водили к одержимой бесами. Живущие в одержимой изливались разноголосьем, говорили людям правду о болезнях тела и духа.

Одержимая сказала: «Вот я плыву над нынешним миром и не вижу тебя. Вот я стою над адской бездной и там я не вижу тебя. Я прошусь на руки ангелов, возношусь к небу, но и среди добрых душ я не вижу тебя. Но смотри, что я вижу — где-то под лестницей туго наливается мешочек плевы. В нем растет вторая дочь твоя».

Одержимая сжимает прохладную руку Леры. Их взгляды соприкасаются. Лера видит в пылающих глазах женщины Дьявола среди адских огней. Но могучий Дьявол лишь дарит улыбку и говорит: «То людское порожденье». И сходятся над ним тучи кровавые.

И еще одержимая сказала: «Твой порок силен. Твой порок кормится иллюзиями счастья твоими, агрессией, равнодушием к дочери. Но он же и любит тебя, ты вынашиваешь его, ты мама его». В доме одержимой дверь на улицу была открыта. Лера видела пни выбросившие дикие побеги, а среди них свою малютку, играющую на траве. Лера понимала, что дочь рождена ее утробой, но не могла взять в толк как зависимость от игр может вскормить другую дочь.

Одержимая умалчивала, что налитый мешочек плевы вскоре лопнет.

Вторая дочь впервые осознает себя в маленькой ночи, в теплой влажности, в объятиях покоя. Она понимает, что созрела, она ждет маму, которая склонится над нею, поцелует в лоб, укачает, успокоит. Радость переполняет дитя. И вот мешочек шмякается об пол, воды разливаются в темноту. Но где-же материнские объятия? где свет небесный, сверкающий над матерью? Почему она не пришла?

Во тьме дочь была одна. Ее румянец поблек. Сильное и жестокое чувство предательства ранит ее сердце. Она полутруп, она пропитана едкой вонью крысиного меха. Но она чувствует все. Душе ее неимоверно горько. Томимая грустью она сморкается.

Она уползает вниз, в канавы, стоки, в реки. Она убегает. Тело ее содрогается от рыданий. Глубоко в море, на подводных скалах ее находит Дьявол. Она любопытна ему, она чудовище, но не его руками сотворенное. Позже Дьявол говорил, что насчитал за жизнь двенадцать чудес и она была одиннадцатым чудом. Он взял ее под опеку. Он научил ее многому. Он прагматик.

Вторая дочь знает кто ее мать и знает, что болезнь матери — это ее отец. Болезнь Лудомания. Она похожа на мать ментально. Она такая же эгоистичная, ленивая и легкомысленная. Она любит мать, но простить не может. Ее сердце так изорвано противоречиями, что, когда она видит Леру с первой дочерью в парке, на фоне гранитной глыбы, это большое любящее сердце вырывается из груди и повисает на сосудах. И она плачет.

Варя смотрит на небо. Небо разрыдалось. С улицы, омываемой дождем, доносится голубиное воркование. Оно громко, оно заполняет квартиру. Варя закрывает уши ладошками. Взгляд ее исполнен страха. Мама не поможет ей, она занята.

И вдруг все смолкло.

Лера погружена в сладостную иллюзию. Но вскоре баланс оказывается на нуле. Она опускает голову. Микрозаймы, кредиты, долги, всем, всем должна. Она сжимает кулаки и костяшки пальцев белеют. Никто не дает ей в долг и это осложняет дело. А завтра заберут дочь.

Лера краем глаза видит Варю и кого-то рядом. Она поворачивает голову. Теперь ее лицо искажено до неузнаваемости. В глазах закаменел ужас. Овальное, белое лицо перекошено обеззвученным криком. Лера закрывает свой рот руками и дышит неровно, задыхаясь, губы ее солонеют от слез.

Лудомания держит Варю под крылом, аккуратно поглаживая ее, примерно, как ребенок щенка. Вторая дочь есть белый голубь размером с высокого мужчину. Огромное сердце ее, вскрытое, оплетенное красными сосудам пылко бьется впереди груди. Взгляд ее бездушен, но есть в нем укоризна.

Вторая дочь наклоняет клюв к Лере и тонким голосом произносит:

— Мама.

Лера молчит. Она трет глаза. Глядит в мокрую морду и не понимает.

— Я заберу ее, — говорит голубка.

У Леры от ужаса волосы встали дыбом:

- Не… не посмеешь… нет.

Лудомании горестно, что мама не признает ее. Но прагматик Дьявол научил сдерживаться. Она склонила голову на один бок, затем на другой, распушила перья, проткнула когтистыми лапами паркет и проворковала:

— Отыграй ее.

— Как?

Ноутбук ожил и слоты вновь завертелись, а баланс пополнился на сумму приличную.

— Удвой сумму, мама.

Лера перестала испытывать страх. И порочная радость охватила ее. Радость до слез. Вся красота того счастья, разливающегося восторженным ликованием по ту сторону экрана напитала ее внутренний мир. Как же это было чудесно, головокружительно, снова и снова, игра. Она погружается в экстаз с блаженно-радостной улыбкой.

Впервые Варя смотрит на маму с омерзением. Это чувство было ново для нее. Она не может найти ему слово. Она видела чужого человека. Она обмякла под крылом инфернальной сестрицы.

Спустя часы, когда ночь проглотила весь взбудораженный мир, Лера увеличила баланс вдвое. Условия сделки соблюдены.

Варя спит на полу. Вторя дочь обратив оттаявший взгляд на мать постукивает когтем об пол и признает:

— Мама, ты победила. Теперь я опять уйду во мрак.

— А деньги? Выигранные деньги мои?

И голубка оживилась. Она исполнена надеждой. За стенами город съеден тьмой, но в душе ее восторг от материнского внимания.

— Мама, эти деньги твои, но ты можешь выиграть еще. Тебе везет.

Выигранная сумма удесятеряется, слоты маняще заплясали.

— Мама, ты можешь сделать три вращения, только три. И если сумма прирастет хотя бы на грош, то все деньги твои, а я оставлю тебя.

Лера кусает пальцы:

— А если убыток или ничего?

— Мама, такого быть не может. Удача любит тебя, и я люблю тебя. Но если… то деньги пропадут, а сестрица будет со мною навеки вечные.

Лера терзается, робеет, подавляет соблазн, бросает угрюмые взгляды на спящую Варю. Как никогда ранее она расположена к игре. Она вертится на месте, а взгляд прикован на вращающиеся картинки. Желание ее дико. Она хочет верить, что, Варя подменыш и не ее это ребенок. К душевным мукам присовокупляются увещевания второй дочери, что приободряет и успокаивает ее. Все нормально. И Лера поверила и решилась.

Она ставит на карту Варю. Вне всякого сомнения, будет победа. Либо все, либо ничего.

Проходит несколько минут. Прокручен последний спин. Баланс уменьшился.

На ее плоской талии выступает испарина. Она хочет выйти из положения и бьет пальцем по клавиатуре. Но все тщетно. Она убеждает себя, что все сон. Потерянно рассматривает голубку. Но та триумфально курлыкает и будто наплывает на Леру мордой. Взбудоражено она говорит Лере:

— Я буду любить ее сильнее чем ты.

Лера предпочла бы умереть сейчас. Она проиграла дочь. Она хочет кинутся в лапы чудовищу. Молить его, целовать эти лапы, хоть бы это помогло. Но неведомый ступор удерживает ее. Она вдруг теряется и становится бесчувственным истуканом.

Напыжившись и важности напустившись окрыленная голубка прячет спящую Варю под сердце и уносится в свое гнездышко.

Дождь перестал. Лера может руководить телом, но не может до конца прийти в себя. Она выходит на освеженный прохладой ночи воздух. В предрассветной мгле, в безлюдье улиц в одних носках она шлепает по лужам словно в опьянении. В ее руках, сотрясаемых дрожью трепещет телефон. Она задыхается так глубоко и часто, что не может разблокировать его. Она в исступлении. Она оглядывается по сторонам надеясь на помощь, но натыкается на мертвые глаза светофора.

Бродя, будто по дну пруда, затянутого пленкой Лера выжимает из себя спасительную мысль. По каменному тротуару, мокрому, отражающему серп предутренней луны, поскальзываясь и шатаясь она спешит к неприметному павильону, что стоит в тени липы. Топчется возле него, грызет ногти, хватается за голову, утирает слезы и ждет.

Восходит солнце. Ворона раскаркалась на фонарном столбе. Загудели машины. Свет бьет сквозь крону дерева. В прямых лучах появляется девушка. Она открывает дверь павильона, и Лера увязывается за ней. Любезным движением руки девушка предлагает присесть и уточняет, чем может помочь. Лера просит выдать ей микрозайм. Сотрудница организации тепло осматривает ее с ног до головы и кивнув глазами одобрительно улыбается.  

F I N

Его работа сворачивать носы, с девизом – лев всегда берет свое, он оправдывал насилие, творимое им на ринге. Его возраст – двадцать семь. Воспитывался в интернате, где был побиваем, отвержен, голоден. Преодолевая детский ад издевательств свое утешение, он со временем обрел в боксе.

Угрюмо шагая в предвечернем зное краснодарских улиц, он настраивался на свирепый лад. Предстояло побоище. В подпольном турнире он уже одолел шестерых, а двое, после его могучих ударов больше не увидят закаты. Теперь же его ожидал финальный бой и на кону сумма стояла кругленькая.  

Облицованные кирпичом шестнадцатиэтажки упирались в небо, проходя между ними, в открытых нараспашку окнах он наблюдал мельтешащие лица. Им все достается легко, думал он, я же выгрызаю свое зубами. Чем я хуже этих физиономий? Почему мне ничего не идет само в руки? Почему я должен добивается кровью и потом даже немногого? Не находя объяснения такому порядку вещей, он почувствовал, как раньше времени в нем разыгрывается буря. Он набрел на опаленное молнией дерево и от ветра оно запело обгорелыми ветвями. Где-то такой же ветер баюкал травы на могиле его матери, мысль об этом утихомирила бурю и стало тоскливо.

Поросшая сорной травой узкоколейка привела к внешне заколоченной двери где малярничали двое. Он назвал пароль и спустился на цокольный этаж в коридор, освещенный голыми лампочками на манер военного бункера. Он провел рукой по холодной стене и почувствовал вибрацию голосов.

В конце коридора возникло слабое свечение и вот луч прожектора коснулся его лица. Обогащенный привкусами резины, ароматами пота и духов встретил его бойцовский зал. Щурясь в ярком свете, он видел, как в тенистых ложах восседали толстяки, а рядом сочные девушки. Шея одной была ожемчужина ожерельем венеры и она беспрерывно ощупывала лицо.

Канатный ринг как обсаженная деревьями полянка собрал вокруг себя публику победнее. Эти люди словно лошади с мокрыми боками топали и раздували ноздри, кричали и приветствовали его.

Тусклая раздевалка наполнила легкие растительным маслом. Накрашенный дощатый пол, освеженный багровым цветом, стонал человеческим голосом, а из-за двери неслись вопли бешенной стаи. Это все ему знакомо. Это все предвестники боли и самоутверждения. Его бокс – разновидность философии, что делает жизнь осмысленно захватывающей, львиной. Люди вокруг живут на всем готовом, а он берет свое в смертельной схватке и презирает остальных за их изнеженность.

Оппонент не пожал руку в раздевалке, отказался пожать и перед боем. В раскаленной атмосфере зала такое поведение принимается на ура. Прозвище соперника – Изувер.  

Гонг!

Перчатки десять унций, сидят плотно, красные, потертые. Сперва он прощупывает – левой, левой, слегка правой и снова левой. Изувер напирает: джеб в корпус, правый в голову, двойка, левой, левой, правый боковой. Наш герой работает на отходах, держит дистанцию, двигается быстро и расстреливает, расстреливает левой, правая приклеена к подбородку, она точно живет своей жизнью, выжидает змеей в норе. Противник занял центр, теперь двигается не так активно, удары не так быстры, но сильны будто руки его – рельсы.

Правая нашего героя устала ждать. Перчатка рассекает воздух. Взрываются искры сверкающего пота. Отточенный правый боковой. От стремительного удара противника подхватывает течение реки и все вокруг вертится раскрученным глобусом. Он оторопел и смежил веки. Публика загалдела со всех сторон. На Изувера посыпались выколачивающие дробь двойки: голова, голова, корпус, голова, корпус. Изувер закрывается, уходит оттяжками, пытается делать сбивки, уклоны корпусом, нырки, но тщетно. Кто-то возопил:

- Съезди-ка ему еще, еще!!

Лев работает быстро и больше не придерживает правую. Увертки оппонента, что не подал руки лишь бесят и раззадоривают его. Но вдруг противник встрепенулся, отпрянул, встал в филадельфийскую раковину и эту стойку лев ошибочно принимает за выражение дикой боли в правом боку. Секундное промедление – неверный шаг, и лев проворонил апперкот. Он чувствует вкус, он словно пригубил из стакана, налитого кровью. Толпа завизжала в восторге. Началось обоюдное избиение.

- Хорошенько надавай ему!!

В подтверждение правоты своей стратегии оппонент остается в положении раковины и приноравливается к отражению ударов, не причиняющих ему особого беспокойства. Уклон, отбивает плечом, локтем, предплечьем, и резкий выпад правой. Но лев не уступает, рывком меняет стойку на правостороннюю и работает только сильной рукой: та-та-та!

В душной массе недвижного воздуха обоим дышится тяжело. Лев наваливается в клинч. Взмыленные они сцепились в изматывающих секундах. Краем глаза лев наблюдает как это вызывает улыбку у носительницы постыдного ожерелья. Ее спутник что-то бесконечно горланит, а с его сального носа свисает мутная капелька. Судя по его веселости и задору о «подарке» от девушки, он не догадывается.

Гонг!

Противники разошлись.

Лев чувствовал как исправно заработали насосы второго дыхания, но стойка соперника и весьма тяжелые удары быстро выбивали из сил. Тянуть было опасно. И во втором раунде он решил отправить Изувера в дальние странствия с первых же секунд.

Гонг!

Они начинают сходится. Лев ускоряет шаг, показывает обманный джеб в корпус, но тут же переключается правой на голову.

- Как шарахнул-то!!

Изувер отлетает. Его голову выбило в зал за скрипучие канаты ринга. В исступлении перебивая общий гомон заорала какая-то бабенция. Продолжать бессмысленно. Осевший Изувер сник в углу. Судья отчеканил счет и своим решением присваивает победу нашему герою. Она принадлежит ему по праву, никто не оспорит завоеванное, лев взял свое. Но вдруг он слышит, как в зале начинается перебранка, ор.

- Убил!

- Убил третьего в бою!

- Скольких еще он отправит вот так вот почивать?

На политом потом полу в прожекторном свете лежало взопревшее тело. Оно не дышало и вокруг него хлопотали. В этих условиях запахло нашатырем. Равнодушно лев сошел с ринга и спросил сумму выигрыша, ему ответили, он был удовлетворен.

Заходя в раздевалку, он услышал в свой адрес:

- Этот парень непобедим! Мать его! Сочетание удачливости и навыка!

Публика ушла навстречу ночи, а зал остался пребывать в тишине и покое. Лев подошел к пустому рингу и взявшись за канаты ладонь на ладонь в хмуром раздумье повис на них. Я искорежен такой жизнью, думал он, я неуклюж и не приспособлен для чего-то большего. Я получаю деньги, но все равно это объедки со стола. Они обогащаются за счет таких вот дурней. Приглянулась одна дамочка, но как узнала кто я, так и носом повела. Ха! Стерва. Представляю ее падение на ринг, бах, бах и лицо в кашу! Он ободрился и с дикой полуулыбкой взялся разминать запястья. Глаза его пристально смотрели на герб сверженных – оставленные на ринге перчатки погибшего.

Зашебуршало в коридоре и удаляющимся голосом кто-то крикнул, что через десять минут закрывает зал.

- Во сколько ты открываешь его? – спросил лев.

- В девять.

- Значит я заночую здесь.

- Но…

Тот, что в коридоре не видел боксера, но ощутил удар его взгляда.

- Ладно, до завтра.

Наш герой устроился в раздевалке. Он затушил свет и откинувшись на спинку складного стула сомкнул глаза. Он не любил спать в кровати, с детства он верил, что по ночам к постелям бредут ночные приведения.

Воздух был тяжел, удушлив, близился час сна. Заглубленный запах стоял в комнате – запах старого дерева, навевающий мысли о бюджетном гробу, и запах свежей краски красной как кровь.

Ему снились все поверженные. Они сгустились вокруг точно мрак и все как один запустили свои перчатки в небо и возопили:

- Убийца!

Словив перчатки, они снова запустили их, черные, красные, синие перчатки, вертящиеся как мясо на вертеле:

- Убийца! Садист!

При этом они хохотали, свистели и вопили словно встречали героя.

Потом переплели руки, уложили его в сердце толпы и качали так, вверх-вниз, вверх-вниз, пока он не вырвался.

Во снах, чистой совести люди измеряют миры во вселенной, убийцы же вверяют себя кошмарам.

Он открыл веки в черноте и стряхивая с себя наваждение помотал головой. Воздух пропитан духотой, но не было сил даже подняться, так он был вымотан боем. Нащупав бутылку, он сделал ярые глотки и возмечтал окунуться в прохладную бочку с дождевой водой.

Внезапно он уловил какое-то движение в раздевальном шкафчике. Глухой стук словно привлекаемый кошмарным сном доносился из темноты. Стало страшно до жути – хищник на ринге, а впотьмах кролик. Он взмок и скис. Рисуя в своем воображении киношных монстров, на дрожащих ногах лев подкрался к выключателю. Стало ярко, он зажмурился, и преодолевая страх прильнул к исцарапанной дверце. Что-то заскреблось изнутри шкафчика. Не в силах терпеть неизведанное, он, часто дыша и выбивая зубную дробь дернул дверцу на себя.

Невероятно, но внутри скрывался арочный портал, оплетенный тонкими пальцами красного плюща. За порталом в сгущающийся сумрак убегала древняя колоннада. А источником звука оказался воробей. Вцепившись коготками в кайму проема и раскинув серые крылышки, он, с любопытством оглядев боксера, чирикнул что-то и упорхнул вдоль монолитных столбов.

- Чертовщина, чертовщина, – шептал лев. – Какого лешего?

Но мягкая, завораживающая сила убеждающим касанием вдруг поманила его. Он понял, что медленно углубляется в коридор красивой тьмы. Мерно по холодным плитам чеканили шаг его босые ступни, мерно билось его свирепое сердце, он словно не принадлежал себе. Откуда-то доносились церковные песнопения, но гармонии этой музыки студили кровь в напряженных жилах. Из темноты возникла женская фигура в белом одеянии, словно из оврага послышался ее голос, что расковал оцепенение.

- Вы не можете быть здесь, понимаете?

- Но… – он указал головой назад, выражая тем самым желание покинуть это место.

Девушка взяла его за руку и увела под один из портиков.

- Вас не выпустят, – сказала она и добавила, – по крайне мере пока. Сейчас час, когда Падаль выходит на патруль.

Она завела его в светлый зал и теперь он мог видеть ее. Она была стройная, высокая и красивая, со светлыми волосами и большими глазами цвета чистой зелени. На ее лице отражалась едва-едва различимое траурное выражение.

- Где мы? – спросил он.

- Увы, – печально ответила девушка, – я здесь так давно, что позабыла кто я и как зовется это место. Знаю лишь, что вдоль тех колонн часто бродит Падаль, которая охраняет пути сюда, а за стенами этого зала летает огромное чудовище.

Лев осмотрелся. Потолок и стены, усыпанные лампадками, были выложены гладким лунно-белым мрамором. За арочными окнами, разделенными на двое маленькими колонками он видел, как взбегают по склону холма, усеянного апельсиновыми деревцами, козловатые твари с лицами стариков и младенцев. Над холмами висела луна, погружая в тень гранитных глыб некоторых из этих существ, которых видно утомил подъем.

По залу были небрежно расставлены выцветшие изваяния древних героев, стоявших львиноподобно, с оскалами, и мечами, и копьями наготове. Их живые, подвижные глаза смотрели на него.

Воздух здесь был чист и насыщен свежестью выпавшего ночью снега.

Рассматривая девушку, он вдруг поймал себя на мысли, что она словно бы воплощает его идеал красоты. Словно представление о ней всегда скрывалось в нем и ждало этого момента, чтобы проявиться. Никогда еще он не испытывал этого чувства, но похоже выражение «втрескался по уши» как нельзя кстати подходило сейчас. Она испытывала нечто подобное, и ощущала, как он был небезразличен ей. Однако, оба старались не показывать виду.  

И вот у стены он замечает монолитную прямоугольную ванну до краев наполненную золотом: цепочки, кольца, монеты, броши. Золотой свет лампад отражался в сокровищах и блеск этот обугливал душу нашего героя.

- Господи, – промолвил он. – Да здесь ни одна тонна.

Он припал на колени перед золотом и черпал, и черпал его раскрытыми пятернями, упиваясь его весом, его гладкостью, его могуществом.

Но издалека раздался чудовищный рев. Невидимое дыхание монстра угрожающе носившегося за стенами овеяло знойным ветром стылый мрамор, а колонны и скульптуры зала растрескались по спирали.

В зал, неспешно, призрачными движениями вплыло нечто омерзительное. Некое кенгуру с человечьим лицом, отломком рога во лбу и безумно-диким блеском в глазах. За собой оно волочило гигантский хвост, обпачканный вонючим дерьмом. Но лев не видел его, лев был занят добычей, он рассовывал по карманам штанов золото, а оно все никак не умещалось и сыпалось на пол точно мелочь у кассы.

- Это Падаль! – успела крикнуть девушка.

Монстр обвил ее хвостом как питон и с его губ сорвалась невнятно-хрипящая, но различимая речь. Лев догадался, что через эту пасть разговаривает то чудовище, что медленными кругами кружило вокруг зала. От голоса Падали всеохватный ужас связал боксера.

- Ты здесь по ошибка. Я есть создатель этого, я создавать все это по мере того как познаю твой планета, твой люди. Когда-то я похитить эта девушка, чтобы изучать. Но я видеть как у тебя с нею сродство душ. Я хотел пожрать тебя, у нас бескормица, но я впервые видеть эта химия между людьми, вы можете жить счастливо. И я хотеть предоставить тебе этот шанс, а заодно и проверить тебя и потому я предлагать тебе выбор: уйти с ней или уйти со стольким золота сколько поместят твои руки и одежда.

Воцарилась мертвая тишина.

Кенгуру исподлобья таращилось на него. Девушка плакала.

Красивое у нее лицо, подумал он, и грудь, и ее светлые как солнце волосы тоже красивые.

Но почему-то на ум пришло воспоминание о голоде. Перед ним стояли копченые свиные окорока, бесстыже висевшие за прилавком и пироги под ними. Ведь он часто недоедал по причине низкого заработка. А тут еще вдруг представились блюда на тарелках от которых идет теплый запах курятины, а рядом мангал со скворчащим порезанным свиненком на шампурах, а под ним угли, высокая такая груда углей и обсыпает их пахучий свиной жирок. Тут же играет музыка и повсюду так радостно и смех девчачий и ребята где-то на полянке меряются силой, но не злобно, а играючи. Пиво рекой, вина ручьем, водка в бутылках в стеклянной реке остывает. Сердце его беспокойно заколотилось.

Посреди тишины чудовище проревело:

- Я понимать. Выбор не прост. Ты изо дня в день твердить себе и повторять, и проговаривать себе, что не можешь распоряжать собственная жизнью. Ты не можешь отделать от мысли несправедливость мира по отношения к тебе. Я знать – качество жизнь определяет где рожден. Тебе не повезти, но то можно исправить. И такая любовь как она тоже не найти больше, она может изменить тебя, и вы быть все хорошо. Выбирай. Если уйти без нее, то у нас бескормица, я съесть ее если ты уйти без нее. Я знать, я внес раздор, но я изучать вас. И я устать кушать воробьи, я не прочь кушать человек, однако я иметь свои видения на вещи.

Странный выбор. Он все не мог этому поверить. Сперва он почувствовал импульс, под действием которого испытал любовное чувство и это было прекрасно. Но тут же его могут лишить этого счастья взамен на… счастье. Я не могу этого понять, думал он, почему все так?

- Я не могу выбрать, – сказал он.  

Кенгуру растянуло губы в ужасной улыбке. Словно из утробы прогремел голос:

- Нелепо хорошего лишать себя. Ты знать, чего хотеть.

Что-то внутри все решило за него. Ее молящий взгляд смотрел на статую. В тишине лев задумчиво присел у ванной и лихорадочно набив карманы и подол футболки сокровищам вышел под прохладу колоннады. Вздрагивая он припустил вперед по древнему коридору. Впереди зазолотилось сытое будущее.

Как и следовало ожидать после своего возвращения в раздевалку выход в жуткое место пропал.

До самой зари он трогал золото и преклонялся перед ним.  Но внутри его зияла пропасть, пустота. Утром, когда зал открыли он ушел, навсегда оставив бокс.

До конца дней отчетливо в его памяти всплывали события этой ночи. Он помнил голос девушки, ее жесты, изгибы шеи, большие глаза цвета чистой зелени. Но всегда твердил себе, что сделал правильный выбор. Поглаживая свое солидное брюшко, он повторял и повторял:

- Тягаться можно с противником, с обстоятельствами, даже с природой, но тягаться с голодом, нищетой… нет и нет. Я все сделал правильно, я урвал свой кусок, да я пожертвовал счастьем, но в моей ли природе быть счастливым? Хороший вопрос и потому я просто взял свое, лев всегда берет свое.

F I N