И пришел делирий (2) F I N⁠⁠

3

Дела коллектива шли в гору. Надо признать новая жизнь вполне устраивала. Днем я подрабатывал в автосервисе (принеси-подай), а по вечерам аккомпанировал в качестве ритм-гитариста в коллективе Олега Петровича. Мы выступали в барах, ресторанах, гостиницах (исполняли популярные вещи), и получали приличные деньги. По вторникам, четвергам мы собирались в репетиционной студии где играли авторские песни нашего фронтмена. Я был постоянно занят и алкоголь постепенно покинул мою жизнь.

Через год моего прихода в группу пришел и первый серьезный успех. Мы записали полноценный альбом в московской студии. Альбом назывался «Пуритане», он был концептуальным и рассказывал о событиях, разворачивающихся во время английской революции 17 века. На фотосессии посвященной выходу нашего детища мы были переодеты в дублеты черного цвета. Головы наши украшали высокие узкополые шляпы-капотены с пряжками. Покидая студию в таком нелепом наряде, я наткнулся на Машку, выряженную в какое-то деревенское платье, и с белым чепцом, натянутым на лоб (в соседнем павильоне проходили съемки клипа, где Маша в образе ярой пуританки скакала с армейским флагом возле Кромвеля).

С этого момента вся история начала приобретать неприятный оборот.

— Маша, коза! Смотри куда прешь! Ха-ха!

— Где Олег Петрович? — Начала она и мне стало неприятно. Виделись мы редко, а когда встречались то ее не интересовало мое самочувствие или мои дела. Все сводились к обсуждению проблем Олега Петровича. Как не печально было сознавать, но Маша обожествляла этого человека, присочиняла ему достоинства, которыми он не обладал, чуть ли не с кулаками нападала на тех, кто смел негативно выразиться в его адрес. И хотя я не переставал любить ее, но такая тяга к постороннему вселяла в меня прискорбное отвращение к сестре. Он охмурил ее, и ее верность, покорность, услужливость бросались в глаза. Частенько слышались шепоты и смешки за ее спиной. Машка превращалась в посмешище, и мне было стыдно за нее, я решил во, что бы то ни стало отвадить сестру от этого, все ещё, не понятного мне человека. — Ему надо принять таблетку, а то после перелета голова болела…

— Маш, а Маш, — сказал я. — Может просто по Москве прогуляемся, мы с тобой и так редко видимся. Тебе бы прикупить одежку новую, а то ходишь как колхозница. Хе-хе-хе!

Но слушала она вполуха. Маленькая росточком, она тянулась на носочках пытаясь рассмотреть через мое плечо кумира. Ее крохотное плоское лицо с небольшим задранным носом и рваная стрижка, выбивающаяся из-под чепца, делали ее похожим на преданного пекинеса. Я злился на нее.

— Хорошо, хорошо, — фыркнула она.

— Когда пойдем-то? Давай сегодня.

— Хорошо, хо… идет, идет. — Запрыгала Маша.

Предмет ее обожанья погромыхивая сапогами обогнул меня и глядя на Машу снисходительно-смеющимися глазами по обыкновению начал нарезать задачи. Она записывала все в блокнотик маленькими тоненькими пальчиками, и боясь упустить хоть слово слушала так внимательно, что если б ее лицо увидел лектор, то прослезился бы от умиления.

Меня вдруг захлестнули эмоции. То ли ревность, то ли стыд, то ли все вместе, но я перебил Олега Петровича и настоял на нашей прогулке. Однако тон задавал не я. Меня проигнорировали оба. Когда он ушел сестра посмотрела в мои глаза и поняла, что я запрезирал ее. Она разревелась и побежала в гримерку. Я кинулся за ней. Залетев в комнату, она упала ничком на диван, а я, выпроводив всех уселся рядом, и приговаривал, гладя ее по голове: 

— Маш, Маша. Мне больно смотреть на все происходящее. Он оказывает влияние на тебя. Он манипулирует…

— Да если б не он, — из-под подушки рыдала Маша, — где бы ты был сейчас? Глушил бы водку в подвале. Ты неблагодарный!

— Люди смеются уже.

— Плевать, плевать тысячу раз, я люблю его, слышишь? Люблю.

— А он?

— И он меня любит! Отстань уже! — крикнула она.

Но в моем понимании вся их любовь сводилась к стремлению Олега Петровича обладать ею, иметь власть над ее волей. Он поработил Машку и наслаждался состоянием превосходства. Таких как Маша под его началом сформировалась целая армия. Я пытался объяснить ей, но по ее словам я был слишком туп, глуп, недалек и отстал для того чтобы понять ее. Разговор ни к чему не привел, но отношения наши с тех пор окончательно обрели форму деловых.

4

До 22 сентября оставалось полгода. Что должно было случится 22 сентября? Финал гитарного турнира в Токио. После выпуска «Пуритан» (кстати альбом был очень тепло принят как критиками, так и слушателями) Олег Петрович отдалился от группы дав нам возможность продолжать выступать по клубам, а сам уединился дома записывая видео для своего канала и готовясь к турниру. В финал могли выйти всего десять человек предварительно пройдя отбор, заключающий в себя онлайн состязание между гитаристами всего мира. Процедура отбора была сложна и мне до конца не понятна, но по итогу Олег Петрович прошел в десятку так же, как и непобедимый Сон Янг Мин.

А вот от ссоры с сестрой психика моя расшаталось. Олега Петровича рядом не было, и я полагал, что данное обещание о воздержании от алкоголя утратило силу. И так все совпало: на работе мне дали месячный отпуск, наш музыкальный коллектив решил три недели передохнуть. И вроде бы делать особо нечего. Что еще мне оставалось?

В общем через две недели я обнаружил себя в паскудно-знакомом состоянии. Я лежал в каком-то бомжатнике в трениках, вонючей майке с чудовищно гнилостным запахом изо рта, при пробуждении это первое на что я обратил внимание — фантастической силы вонь из моей пасти, помесь говна и затхлых фруктов. Если бы из моего горла повылетали навозные мухи я бы не удивился. Рядом лежали тела баб и мужиков. Они храпели, чавкали во сне, пускали зловонные слюни. Вся квартира была устлана ковром пустых бутылок и пропитана спертым перегарным духом. Но я узнал это место, к счастью это было жилище (точнее притон) моего соседа снизу, слава богу! Промочив горло остатками выдохшегося пива, я уполз к себе и страдая в похмельном отходнике думал о сестрице.  

Мне не хватало Маши, почему она не придет ко мне и не вытащит из этого, если б я был им, то она давно бы поставила меня на ноги… когда-то она боролась с моим пьянством, тогда я был дорог ей, но она… она курица! дура! пекинес! Машка, помнишь ли ты как я врезал мальчишке, что дразнил тебя во дворе, и как пришел его отец разбираться, и я спустил его с лестницы. Они были несправедливы к тебе. Помнишь? Ты всегда могла положиться на меня.

Господи! В голове моей усиливался немолчный рев далеких животных, мне представлялись верблюды, ревущие в пустыни. Я не видел сна два дня. И я боялся застрять в этой преисподней. Но поделать ничего нельзя. Я поднял руки, и закрыл лицо, и зарыдал. Отвращение и жалость к себе терзали меня, я был жалок, и даже подумывал о петле. К вечеру третьего дня лежа на диване я почувствовал, как что-то подскочило ко мне. От тревоги перехватывало дыхание. Что-то невидимое бестолково шныряло по комнате, раскидывало вещи, хлопало дверцами, билось о стены. Неведомо откуда затрещали радиопомехи; из моего пупа вылез окровавленный маленький рак, его схватила обладающая привлекательностью голая женщина и всунула себе между ног, тут я заметил, что у нее чересчур жирная талия. «Только взгляни на меня, только взгляни на меня», — просила она. Я, не помня себя от ужаса, со всеми моими скорбями, что даже в эту минуту обгладывали мозги мои, вскочил с дивана и врезался в нее. Я почувствовал болезненное прикосновение, будто налетел на горячую печь. К моей коже словно прикипела смола, мое лицо и руки горели, а сам я повалился на пол. Женщина же распалась на фрагменты: ее внутренности, кости, череп, вывернутая наизнанку кожа, взвихряясь закружили по квартире поливая стены и мебель кровью, заполняя жилище мое ароматом уксуса. Почему она пахла уксусом? Меня стошнило на пол теми ничтожными крохами, что составляли мой скудный рацион в последние дни. И неожиданно ковер расступился перед рвотами моими и из-под земли посреди комнаты самовоздвиглась четырехарочная часовня.

Я сдержал просившиеся слезы, я оставил без внимания пытливые взгляды изувеченных пауков тяжелой массой навалившихся на окна, я не воспринял должно нескончаемые крики из ада. Все это я смял внутри своих чувств восприятия, и направил все внимание на красные каменные плиты которыми был выложен пол часовни. По ним медленно ступал он и он дал узреть себя. Он был олицетворением роскошества трупа, он словно был рожден из эмоции, осмеивающей такое понятия как человек. Кто родил его? из каких миров могло прийти это неподдающиеся описанию? Голову даю на отсечение, что его раса, подвид, класс или что там у них, считает нас — людей за создания более низменные и ничтожные чем самый никчемный таракан. Жеманно он подпрыгнул ко мне, вероятно желая начать беседу, но мое потрясение было настолько велико, что его первые слова подействовали на меня равнозначно рухнувшему на голову колоколу. Исклеванный ужасом образов, звуков, запахов я, как мне показалось, умер.  

Очнулся я на следующий день с седыми висками. Для себя прошедшую ночь я обозвал Великим исследованием во смерти. Первая мысль, посетившая голову — капельница и выходить, выходить из этого. Третья моя встреча с ним стопроцентов грозила погибелью, и смерть, как мне казалось, не самое то чего стоило опасаться. Опасаться стоило того, что мог он сделать со мною после. Я был уверен, что такое создание имело власть забирать душу. Короче говоря — капельница, чаёчек, куриный супчик.

5

И пришла осень. Настал вечер финального поединка. Остались лишь двое претендентов: непобедимый Сон Янг Мин и наш Олег Петрович. Тернистый и тяжелый путь проделали мы к финишу. Последнее испытание заключалось в выходе на арену, воздвигнутую в центре национального стадиона Японии, где при свете сотен прожекторов претендент должен был продемонстрировать на семидесятитысячную публику (плюс на несколько десятков миллионов онлайн зрителей) свои навыки в скорости, технике и импровизации. 

Маша сильно исхудала и осунулась за это время. Часто в ущерб сну и здоровью она выполняла требования Пахомова — фамилия Олега Петровича, и казалось становилась все более покорной и податливой. То ему вдруг в три часа ночи понадобились кобальтовые струны калибром 10-52 (ибо только ими он мог осилить в утреннем состязании по переигрыванию в различных вариациях шульдинеровского соло известного болгарина Радослава Янева); то находясь на другом конце города он звонил ей и умолял подвести горячий кофе определенной кофейни; то ему вдруг почудилось, что он забыл бумажник в номере и бросив все Маша неслась перерывать вещи в поисках, но оказалось он просто переложил его в другой карман. И таких случаев за пятнадцать дней пребывания в Токио накопилось великое множество. Хотя я и дал себе слово не вмешиваться, но как-то раз не выдержал и прижал его к стенке:

— Слышишь, благодетель, я не позволю так обращаться с Машкой.

— Глупый. — Он плавно обхватил мои запястья и аккуратно убрал руки с лацканов своего пиджака за которые я злобно держался. К моему стыду я понял, что не справлюсь с ним. Силен оказался этот гад. — Что ты понимаешь? А? Я тружусь от темна дотемна, я отдал себя музыке. Ты еще не понял, что того дебила, которым я был раньше больше нет? — И он вывернул мне запястья так, что я припал на колени, и надо сказать я испугался за свои руки. — Она не может ослушаться меня, потому что ощущает какого это стоять на пороге новой, потрясающей жизни. И только я могу подарить ей все блага мира. Ты же не можешь ей дать ничего, только ноешь и ноешь. Ты — слаб. Ты даже морду мне начистить не способен. Глупая ты душа. Вот ты все тянешься к ней своим ничтожеством, а она и знать тебя не желает. В один прекрасный день ты услышишь, что сестра сменила фамилию только бы не быть в родстве с тобою. Будь благодарен ей за то, что она сделала для тебя, а то не был бы ты здесь, старина. — Последнее слово он протянул с презрением и выпустил мои руки.

Я чувствовал себя обгаженным, и в последние дни перед финалом отстранился от команды. Пахомов же напротив, чем ближе подходил к главному поединку и чем изящнее побеждал претендентов становился еще живее, остроумнее, интереснее, но с более возросшими замашками барина и пупа Земели (как он любил выражаться раньше). Это же надо такое, от старого ничтожного пьянчуги и следа не осталось, тот кого я ставил ниже себя обрел прочную форму, силу, власть. В нем сидел потенциал, и дабы в полной мере раскрыть его хватило лишь отказа от алкоголя. Все просто, все очень даже просто. 

Первым выступал одиозный Сон Янг Мин. Я и Маша находились в гримерке одни. Сцена была рядом, через приоткрытую дверь я отчетливо слышал вступительные речи жури и звуки приглушенного церемониала, предварявшего генеральное действие — сольное выступление. Кореец заиграл и все словно вымерло. Все окружающее нас, все живое и неживое, словно напряглось, вытянулось в струну, замерло в напряжении, слилось в одно единое ухо и слушало внимательно-дотошно, боясь упустить даже отзвук, даже едва уловимое эхо. Да, это соло с идеально выстроенным сустейном, с отточенной до совершенства техникой изумляло и потрясало, и гармонично было, и красиво, и все в том же духе. Но мне не было дела до таких вещей. Я сидел напротив Маши, а она сидела на диванчике, маленькая, уставшая, рассеяно глядящая в угол с исхудалым и бледным лицом.

Мы молчали. Мне было больно смотреть на ее жалкое состояние, и я хотел как-то подбодрить ее, но помня, что сестра моя полна упрямства, и скорее всего отмахнется от братских нежностей я предпочел играть в молчанку, однако внутри у меня все сжималось и раскисало, и музыка пролетала мимо ушей. Но она сказала что-то невнятное и прилегла на диван. Затем протянула мне руку, и я подошел к ней. Только сейчас я заметил, что ее ушки не были проколоты. Она не носила серьги, а я только сегодня узнал это. Она смотрела на меня печальными добрыми глазами и шептала что-то. Но я не мог расслышать, так тихо она говорила. Я взял ее за руку — холодную как рука намогильного ангела. Что-то изменилось в ней, вся ее усталость, выматывающая суетливость, беспокойность отразились в ее, новом для меня, доверчивом и пугливом взгляде. Я похолодел. Уверенность, что дело серьезное ошеломила меня. Я побежал за врачом и проклинал себя, что оставил ее одну, но мне было невыносимо смотреть на нее, я понимал к чему все шло и было страшно.

Врача я нашел быстро. Старый японец на ломаном английском сообщил мне, что, Маша скончалась. Вероятно, инфаркт от переутомления, у японцев это называется кароси. Он ушел за службами. Я присел рядом с нею. Как быстро закоченели ее пальцы. Как ее лицо вдруг стало трудноузнаваемым, и походила она больше на куколку. Какое все-таки недопонимание было между нами. Подумать только, я не бросаюсь ниц, не кричу, когда мой родной человек умер. Я в первую очередь думаю о том, как мне сообщить об этом матери. И думаю о машкиной коллекции декоративных бантов и о том, что теперь банты осиротели. А группа, а подружки, а весь этот мир, неужели они все забудут ее? Я не до конца понимал, что стряслось. Я прижался щекой к ее лицу, я хотел плакать, но не мог, чувство пустоты внутри сморщило мое сердце.

Приоткрылась дверь и в помещение заглянул Пахомов.

— Я победил, — хладнокровно сказал он.

— Что?

— Янг Мин обходил меня по импровизации и пришлось применить козырь. Впервые за пять лет. Превзошел.

В его мертвенно-фанатичном взгляде я прочел: «Вот видишь, я смог. Зная, чем грозит мне это я сыграл его мелодию».

— Почему она спит? — буркнул Пахомов.

— Маша… Маш… — До меня только сейчас стало доходить в полной мере понимание случившегося. — Она умерла.

— Глупости, — холодно сказал он. – Она уже так притворялась. Скажешь ей, что на завтра мне нужен вычищенный костюм.

— Вы… вычещ

— Завтра награждение. Как очухается своди ее в магазин, пускай новое платье купит, а то ходит как… — И он закрыл дверь.

6

Через полгода опохмеляясь в обосанной квартире я услыхал голос из недр сигаретного дыма:

— Слышь, корешь, а че правду говорят, что ты с Пахомовым играл?

— Не, — отвечаю я. — Пи…т. Не знаю никакого Пахомова.

— Да и х.. с ним! — Орет мой сосед, протягивая деньги. — Насобирали, бро, сегодня ты у нас золотое копытце, сходи еще за пузырем.

Пошатываясь, кутаясь в грязный пуховик я выхожу в морозную улицу. Вижу магазин вдалеке, и точно совершая подвиг топаю туда с мученической, но торжественной рожей. Тяжело идти, голова болит, живот ноет, но осилю, дойду, не подведу. Воробьиное свиристенье подзадоривает меня, весна же. По дороге кто-то тянет мне руку и говорит: «Ну ты даешь! Ну ты вааще! Ох и нализался же ты вчера». Я жму ему руку, молча отказыриваю двумя пальцами и навеселе следую дальше. Из-за угла на меня выходят двое. Я было собирался обойти их, но вижу, что это Пахомов. Как-то недружелюбно обняв его за плечо с ним идет человек. Я понимаю, что человек — это он. Пахомов смотрит на меня испуганно.  Он бледен, он идет точно не по своей воли. В его взгляде я вижу мольбу о помощи. А человек узнает меня и ощерясь отводит Пахомова в сторону. Они проходят мимо. Человек оборачивается на меня и лицо его, со смешенным выражением будто в предвкушении некоего омерзения кривится, и дрожащими то ли от ненависти, то ли от смеха губами кричит мне:

— Почему ты не напомнил ему?

— Простите? — теряюсь я.

— Я же просил не играть мою музыку.

Что я должен был ответить? Я смолчал. А человек подхихикивая ткнул Пахомова под ребро, после чего они скрылись за углом.

Дрожь пробила меня. Я опрометью помчался в магазин. Срочно, срочно накатить!!

Вечером я отключился у себя. Мне снилось лето, я был в горах, обласканных солнцем, среди зеленых лугов, пахнущих душистой мятой, освеженных сходящим туманом, который клубился и трепетал, и уходил вниз, в долину. Спустившись за туманом, я увидел Машу и Пахомова на пикнике. Они оживленно болтали, попивая чай. Маша завидев меня, со свойственным ей пылом вскакивает и чуть ли не силком усаживает на землю. Мне почему-то неловко. Она ставит перед нами тарелку, на которой лежат блинчики. Я кушаю их и с травяным компотом это просто объедение. Под влиянием Машки и вкусностей я начал оттаивать по отношению к Пахомову. Он смеется, протягивает мне руку, говорит, что мы натерпелись и заслужили покоя. Он называет Машку лапочкой, и она льнет к нему как котенок. Я вдумчиво смотрю на них и пытаюсь разобраться в их отношениях. Я не до конца понял, что же было между ними и может быть я ошибался в чем-то? А может он мне зубы заговаривает? Но небо чернеет, и все погружается в сумрак. Из пещер и дальних гротов выходят тени и в каждой из них я улавливаю частичку его. Пахомов сообщает, что пришло наше с ним время и, что мы должны помнить сегодняшний пикник столько сколько сможем терпеть предстоящее. Машу уводят какие-то женщины приговаривая, что у нее другой путь. На мгновенье наши взгляды встретились, но она уже не узнавала меня. Что ж прощай Маша. Тьма вцепилась в меня и закрыла глаза мои. Рядом что-то упало на землю, недовольно шипя оно обвивает ступни, и я слышу треск своих костей. Мое сердце замирает, и легкие заполняются кровью. Боль только-только начинает распускаться во мне, и я даю себе обещание, что когда проснусь, то точно брошу пить. Решено! Брошу навсегда. Но больше я так и не проснулся. 

F I N