Ларсен⁠⁠

Капли без числа канули на землю, и Ларсен кинул взор на корабль, летевший сквозь дождь и напоминавший огромное распятие в небесах. С величайшим равнодушием смотрели его глаза на взлетающего исполина. В ракетном сиянии скалились ржавые каркасы, а незримый ветер планеты Тантал порхал и кружился, овевая бордовой пылью одинокого человека.

В блеске фиолетового дня он побрел на станцию, что стояла на берегу исчезнувшего моря. На всей планете, под ее тяжелыми тучами, Ларсен был единственным человеком. В обязанности его вменялось поддержание автоматизированных систем, переплавляющих старые звездолеты в красивые слитки. Прилетающий раз в месяц грузовой корабль сбрасывал тонны металлолома и провизию, а экипаж, дежурно осведомившись о состоянии дел и не дослушав ответа, так стремительно уносил посудину ввысь, что порою казалось, даже звезды шарахаются от нее.

Некоторых людей космос изнашивает не так уж и быстро. Так и Ларсен с годами совершенно не менялся, хотя шел ему шестой десяток. Был он не очень казист, и черты лица его были обыкновенные, что, впрочем, не помешало ему жениться на самой красивой девушке Фланденбурга. Отношения с женой складывались неплохо. Она не ставила ему в укор тот недостаток, что он вечно держался особняком от ее семьи и друзей, и при случае задирал нос в компаниях. Она любила его и всегда остерегалась, как бы в пустяковом ее замечании не послышался ему упрек или, что еще хуже, осуждение, в том, например, что Ларсен тяжел на подъем, что он никогда ничем не восхищался, или в том, что терпеть не мог животных. Одним словом, он был человеком, который на Земле чувствовал себя не слишком-то уютно. Наверное, потому и выбрал профессию пилота и всегда следовал лишь самыми дальними межзвездными маршрутами.

Томимый горестью о человечестве, убегал он с Земли. Его часто удивляло всеобщее безверье, поклонение технологиям, разглагольствования о том, что цивилизация на пике развития. Однако продолжались войны, и кровь людская поила землю, а влекомое наслаждениями общество все строило искусственный рай. И отдохнуть от рая он мог лишь на корабле, объятом гневной тьмой космоса.

Не все выдерживали одиночные перелеты. Когда из разверстой бездны идут к тебе беспокойные мысли, когда удел твой – видеть вечность, и длится это месяцами, то над тобою расправляет крыло тихий дух помешательства. Многие возвращались на Землю, но были снова во тьме, а вот Ларсена этим не пронять, ведь был он, по сути, вечным скитальцем.

В тот день он вышел на пенсию. Было это в начале мая. В необычайном для этого времени года зное пахла розой черемуха; Ларсен с женой стояли на крыльце дома и оба глядели в ночное безоблачное небо. Всматриваясь в созвездие Девы, он думал о том, что все созвездия вышли из огня, и о том, что Дева похожа на падающего с высоты человека. Набравшись духу, он сказал жене о решении навсегда покинуть Землю и устроиться смотрителем звездной свалки на планете Тантал.

Своим желанием он поставил ее в затруднение. Она решила, что неподвижная жизнь в консервной банке не могла способствовать его умственному развитию. И сама не своя впервые в жизни отругала его на чем свет стоит и долго не могла успокоиться. Он же, выслушав все, оставил жену в раздумье и ушел, а она не понимала, что и как делать дальше. Такой уж он, Ларсен!

Это произошло в конце шестого года пребывания на Тантале. В тот год ночи несли тревожные сны, в которых исчезнувшее море оживало и, накатывая бесцветными волнами, поглощало станцию. Просыпался он будто в бесовских схватках и тяжело, словно освобождаясь от лихорадки, приходил в себя. В одну из таких ночей он забрел в многооконный отсек. Распахнул панорамный иллюминатор. Показался ядовито-фиолетовый рассвет над обглоданными кораблями.

Вскорости пошел бурый снег и поднялся сырой ветер. И Ларсен так смотрел перед собою, как будто это не ветер трепетал над землей, а продолжался ночной кошмар, и снег был волнами исчезнувшего миллионы лет назад моря. Его своенравную натуру постигло ощущение какой-то неосмысленной жизни. После шести лет, прожитых в мире пустоши и длинных ночей, он очутился в новой обстановке, где спрашивал себя: а что, если я жил без пользы? И в первую очередь без пользы для себя самого? Да, что же это? Существую, как птица в тесной клетке, и лучшие молодые годы провел в заточении. Я ведь даже не научился танцевать и никогда не смеялся от души! Что я теперь? Я добыча тленья, вот я что. Мгновенный приступ гнева охватил его сознание при этих бесцеремонных мыслях, а душа пребывала в смятении.

Потеплело. Снег закапал красным дождем. Над Ларсеном простиралось заливающееся слезами фиолетовое небо, и сырой ветер вдалеке налетал на утес. Такие мысли, думал он, должны исчезать без следа с первой зарей, но чувствую, такого не будет. Дождь кровавой лужей натек к его ногам. Ларсен закрыл окно.

Он вернулся в кровать и, лежа в ней, сознавал, как прожил убогую жизнь. Это задевало его, злило, обескураживало. Он один на мертвой планете, и до сего часа находил в этом душевный покой. Люди на Земле называли эти корабли рухлядью, он же называл их обрывками звездных парусов. Они говорили свалка, он говорил — немое кладбище. Планета Тантал, что забилась в щели вселенской пустоты, считалась на Земле местом нескончаемой тоски, а для него это был широкий мир стабильного покоя. Но теперь сердце его наполнялось горечью.

Всегда ли Ларсен был таким сухарем? Он припомнил детство. Вот он, раскрасневшийся, сопящий, в шуршащем комбинезоне, заливисто смеясь, скатывается с ледяной горки, которую сделал ему снегобот. На улице солнечно, и крепкий, омолаживающий мороз пощипывает его личико, на котором застыла безмятежная улыбка. Он без конца взбирается на горку, а снегобот тащит за ним санки. Как же было хорошо тогда, чисто и спокойно! И в каждой находке, будь то птицы на деревьях или ощущение щеки, прижавшейся к снегу, он находил торжество. Вернуть бы грезы детства, вернуть бы то мировосприятие! С чувством душевной боли и в слезах сострадания к себе он понял, что не в силах снести этой тяжести. С этого мига он лишился веры, с этого мига он был осужден на горе.

Однако Ларсен не был человеком, кто сразу опускает руки. Внезапная мысль, как проблеск дня средь дикой ночи, смягчила его. Отправиться в прошлое, решил он, это единственный выход.

Его детская компания делала набеги на апельсиновые рощи, воруя поздние плоды, или, спустившись к прибою, жгла костры, что гасли поутру. Они устраивали битвы на песке, усыпанном морскими звездами, они получали взбучку от родителей за опоздания, они были гордостью дедушек и бабушек, ведь эти ребята, в отличие от большинства сверстников, предпочитали верещать и носиться под открытым небом. В основном все его поколение провело детство за нейроиграми, создавая миры и покоряя их, и изучая их, но все эти миры, где ты был богом и по щелчку пальца мог повалить звезды на землю или разъять на части свод небесный, все эти миры выкраивались из мертвой ткани, а маленький Ларсен видел красоту в загорающихся восходах и жадно дышал свежайшим ветром, и даже запах забродившей дыни блаженно опьянял его. Но того мальчишку в себе он утратил много-много лет назад.

Что ж, не пора ли покорить недосягаемые вершины?

Космоинтернет работал исправно, и дальности передачи сигнала вполне хватало, чтобы пригласить представителя Временной Компании. Удовольствие было не из дешевых, но в тот момент отчаянье душило Ларсена тугой петлей. Была не была, решил он, вернусь туда на день да и дело с концом, быть может, обрету покой.

Через два дня прибыло высокое, злобного вида существо. Агент Моум — отрекомендовалось оно. Ларсен был наслышан о генетических опытах Временной Компании. Лозунг таких экспериментов гласил: «Мы творим в изящной форме». Однако сейчас перед Ларсеном стояло нечто жутковатое, ящероподобное с жабьим лицом и ростом в два метра.

Они прошли на станцию, и хозяин принялся подыскивать гостю подходящий табурет. Моум молчаливо стоял за его спиной. Ларсен чувствовал сосредоточенный взгляд на себе и нервничал.

Ага, вот и сиденье побольше!

Поколебавшись, существо село на стул и уперлось взором в клиента, раскисшего от недавних треволнений.

— Итак, я к вашим услугам.

— Гм… — говорит Ларсен.

— Хотите отправиться в прошлое?

— Гм. Да, конечно. Каким образом это будет?

Гость недовольно фыркнул, выразив тем неуместность вопроса.

— Излюбленный предмет обсуждения новичков, — проквакал пришелец. — Но сперва объясните, что вы хотите обрести в ушедших днях?

— Гм… Ладно… – Ларсен осмелился и выложил начистоту. — Годами я вырабатывал в себе черствость и отстранялся от жизни. К минимуму я свел контакты с людьми. Впрочем, и сами люди часто сторонились меня и отдалялись, когда узнавали получше. Лишь моя жена терпела… почему? Не знаю, что нашла она во мне.

— Она с вами?

— Я оставил ее на Земле. Я был настолько отчужден, что бросил единственного человека, который видел во мне что-то… На самом деле я в неоплатном долгу перед нею. Я считаю, что жил все эти годы неправильно, а сейчас мне даже не с кем поболтать. Будто кольцо все теснее сжимается вокруг меня и сводит с ума, но я знаю, что где-то там, в прошлом, живет маленький мальчик, который с друзьями бегает к морю и собирает ракушки, и нежится утром в солнечных лучах, в кровати, когда лень вставать и провалялся бы так до вечера, и тот мальчишка верит, что в будущем свернет горы, и главное — он умеет смеяться.

Гость помалкивает, а Ларсен, вспоминая детство, простирает руку и словно гладит кого-то. Взгляд его полон тоски.

— Я хочу, — продолжает он, — хотя бы на один день вновь стать этим мальчуганом и вернуть себе то мироощущение. Я забыл, каково это, но у меня осталось воспоминание о воспоминании, я знаю, что истинное, ни с чем не сравнимое счастье — это проживать те детские годы. Вы сможете вернуть меня в то время, в тот же возраст?

Выговорившись, Ларсен почувствовал, словно в его душе тьма отделилась от света или свет от тьмы.

— Вы дали исчерпывающие объяснения, — сказал Моум. — И вы правы, увы, нельзя удержать в себе радость жизни. Люди меняются ежеминутно, в силу давящих обстоятельств, а для возвращения в таком виде, как вы это представляете, нужно совершить особую работу…

— Сколько?

Моум назвал цену, и все было обговорено, и все формальности были улажены.

— Одно утро, — сказал агент. — Вы сможете побывать там лишь одно недолгое утро. Надеюсь, вы найдете, что ищете. — И с этими словами его скрюченные, как корни, пальцы выудили ананас из саквояжа.

— Что это? — Ларсен заёрзал на стуле.

— О! Это вполне удобная и не вызывающая тревог форма. Ранее машина времени выглядела как склепанная из лоскутов металла сфера и тем видом отпугивала клиентов. Мало какой из иных образов будет более уместен. Моум прокрутил вокруг оси ручку машины, выполненную в виде ананасовой ботвы, и вся станция содрогнулась. Множество вопросов возникло у Ларсена, но агент лишь произнес:

— Она считает с вас все, она перенесет вас во времена, когда вам было десять.

Внезапно в зрачки Ларсена хлынул поток синего света. Он смежил веки. Проступил холодный пот на лбу. Тело его отяжелело. Он услышал неприятный звук, похожий на горловое клокотание, и мир холодных масс, обледенелых до железной твердости, сжал его со всех сторон. Он почувствовал себя крошечным, словно стал крупицей песка. Его сковала оторопь, и страх залез в него с пронзительным визгом. Зачем ему теперь детство, если его тело попало под плиту жесточайшего пресса?

Но через минуту, как сходящий туман, ушел от него морок.

Сначала было ощущение чего-то теплого и солнечного. Но это все равно настораживало. Собрав всю свою волю, Ларсен с усилием раскрыл глаза. Было еще совсем рано. Из окна лился яркий солнечный свет и доносился шум пролетающих остроносых модулей. Он подвел руки к глазам и не поверил, он ощупал себя и все равно пребывал в сомнениях.

Был он в своей детской: сенсорные постеры на стенах, голограммные обои, выставленные в режиме «Сон под холмом». На руке красовался инфосферный браслет. Ларсен взглянул в его зеркальную поверхность и одобрительно оглядел свое простое детское личико, правда, со слишком тяжелым взглядом темно-карих глаз, смотревших как-то не по-детски.

За дверью послышались знакомые шаги, и голос матери, в котором жила весна, позвал его к завтраку. Он помнил, что своей красотой она рождала в нем гордость, но увидеть ее теперь, когда она давно покоится в немой земле под мраморной чашечкой цветка, без слез он не смог бы.

И вдруг его душа словно окунулась в радостный напев. Уют постели, уют комнаты, сливаясь с вновь обретенной внутренней гармонией, омывали его спящее тело. Само по себе это состояние было величайшим даром, оно наполняло его чистотой, ликующей уверенностью, что предстоящий день, предстоящая жизнь будут насыщены лишь победами и открытиями. То было утреннее вдохновение, свойственное детскому разуму. И словно вспышка ангельского света, из глубины его мира пробился веселый смех.

Он проснулся совсем. Потянулся во все четыре стороны и принялся одеваться.

Родительский дом стоял особняком, окруженный полукругом лип, что росли совсем близко и протягивали к окнам разлапистые ветви. Их листья трепыхались, шуршали и перешептывались, и манили его, завороженного рассветным часом, на улицу, пробежать по росистой траве, сорвать плоды с фруктовых деревьев.

И одевшись, на рассвете он украдкой ушел к друзьям.

Всем и каждому походка его слышна еще издали. Все ребята в округе знают, что Ларсен надежный и преданный малый. Испытанный товарищ, что самолично слямзил три груши из сада злобного старика Ганта!

Ларсен уже слышал трезвон мальчишеских голосов, разносящийся над улицей; внимал забытым запахам, испускаемым белым клевером и померанцевым деревом; он провел рукой по знакомому дубу, спаленному молнией; он с наслаждением слушал уносящийся вдаль рокот одноместных модулей, плывущих над его головой; он чувствовал над собой чудесное дыхание неба и вечное шествие солнца.

Вот и его компания. Он узнавал их по голосам, раньше, чем разглядел лица. Отзываясь издали на их шутки, Ларсен как никогда прежде чувствовал себя обезумевшим от радости.

Внезапный неистовый порыв подхватил его, и он крикнул:

— Бежим наперегонки!

Подбадривающие друг друга голоса осыпали улицу. Они пронзительно вопили, сердца их трепетали, и в самой гуще этой галдящей толпы чаще всех и сильнее всех билось неистовое сердце Ларсена…

В то утро он носился босым по мокрому песку отступившего моря; возбужденно лазал по деревьям и слушал песню соловья в прохладных ветвях; не сдерживая разгоряченную кровь, подрался с верзилой, что подтрунивал над его товарищем, и одержал победу. И сердце его взывало носиться, прыгать, драться, мечтать и нестись неудержимо вперед!

Вдруг он остановился. Его пробрало холодом до костей. Он увидел, как с кустов сыпались цветы. Он поднял глаза к увядающим облакам, что держали путь на север и исчезали из виду в какой-то серой небесной пустыне, и одно из этих облаков ниспало на него, точно орел сел на мертвеца.

И внезапно детство кончилось.

Осознание места медленно возвращалось к Ларсену. Убогая простая обстановка: на спинку кровати наброшен рабочий комбинезон, в беспорядке валяются стаканчики и тюбики, запах хлорки, чудовище напротив. А в углу стоят кевларовые сапоги с присохшей красной грязью на носках.

Он опустил голову на руки. Ему было очень тяжело сейчас. Он был словно изгнан из рая. И слезы подступали к глазам, как он не крепился. Он отказывался понимать, как и зачем очутился в этом запущенном отсеке, расположенном на планете бурых дождей.

Вдали от чужих глаз хотел он пережить свое горе, но в то же время чувствовал, что за черными глазами Моума сокрыта статуя, которой все равно.

Когда слезы иссякли, на смену им пришла свойственная Ларсену угрюмость. Он подошел к иллюминатору. Обрамляющий его уплотнитель пах горелой резиной. Капал дождь. По висячим проводам струилась багряная вода, и Ларсен смотрел на нее без единой мысли.

— Вы нашли, что искали? — спросил статуя Моум.

— Нет. Я искал не там. Я сделал себе только хуже… Странно. Ветер хватает капли и плещет ими в небо, а я больше не вижу этой красоты. Не вижу своего отражения в стекле. Не вижу ни кораблей, ни звезд. Пустота вокруг. Один только запах резины напоминает, что я еще жив. Что мне делать, Моум? Я все упустил, я мог быть другим и прожить все по-другому, и возможно, вышло бы из этого что-нибудь путное.

— Чего бы вы хотели сейчас, Ларсен?

— Сейчас? — Рассеяно повторил он. — Знаете, когда я прибывал из путешествий, кухня, где стряпала жена, благоухала кофейным ароматом и сушеными грушами, которые она хранила в шоколадной стружке. Те груши впитали запахи марокканского и турецкого какао. Ими я угощался и ощущал уют в душе. Так странно, а я ведь все равно старался возвращаться домой как можно позже. И жена моя пребывала в состоянии частой тоски. Я все бежал и бежал от нее, но мыслями всегда оставался с ней, и все же боялся признаться себе, как люблю ее. Я так боялся себя… И никогда не забывал вкуса тех груш. Вы спросили, чего бы я хотел сейчас? Я хотел бы…  

Ларсен смотрел, как пурпурный туман сокрыл землю, и остовы кораблей совсем пропали из виду.

— Знаете, что я вдруг понял, Моум? Может быть, так, что эти мертвые корабли, это фиолетовое небо и красные дожди и эти сырые ветры предопределили мою судьбу и выстроили мой путь? Быть может, они создали меня таким, каким я им был нужен? Я ненавижу это место, Моум, оно проклято, это бездонная пропасть скорби, слез, безмолвия.

— Хотите совет, Ларсен? — сказал Моум. — Доживите, сколько вам осталось, с ней. Возвращайтесь на Землю.

— Но простит ли она меня?

— Вы себя не простите, если не сделаете этого. А вообще политика моей компании — невмешательство.

Похоже, Моум не такая уж и статуя.

Ларсен почувствовал успокоение от его слов. Они давали силу и надежду.

Вскоре агент покинул Тантал.

Ларсен отправил сообщение на Землю. Ей. Он сидел и ждал ответа у мониторной проекции. Он вспомнил ее улыбку. Она была очаровательна. В его памяти она возродилась двадцатилетней девушкой, что стояла с охапкой синих тюльпанов, его подарком, на фоне зеленого поля, по травам которого шла рябь от летнего ветра.

Ларсен чувствовал себя слепцом, пришедшим в себя.

С ним связались из центра помощи престарелым. Семья его жены не захотела общаться напрямую. Она умерла полгода назад, но оставила ему прощальное письмо.

Тебе,

ты прожил жизнь, убегая, и если читаешь это – значит, осознал что-то и пытаешься все исправить. Но теперь слишком поздно, теперь все кончено навсегда. Тем летним вечером, когда ты сказал мне, что покидаешь меня, ты подарил мне брошь своей матери. Но что мне было делать с этой вещью, когда мне нужен был ты? Я выбросила ее. Если ты не прочтешь это письмо, то надеюсь, что на Тантале тебе было лучше, чем со мною.

P.S. Как ты думаешь, что там?

Она даже не упомянула его имени в письме.

Он распахнул дверь. Комнату наполнил рев ветра. Он провел в этом грохоте шесть лет и проведет остаток жизни. Гнетущая тоска бросила его тело на ветер. Он бежал, но не понимал, куда ему бежать. Желание умереть застилало разум. Он то мчался по склону вверх, к фиолетовому небу, то одурманенный сбегал по размягченной пурпурной земле. Колючий холодный воздух заставлял его легкие содрогаться, он задыхался, но не мог остановить бег.

Дождь затопил все…

Через несколько часов прояснилось.

«Луч кометы» — надпись, которую он увидел, когда пришел в себя. Пелена невыразимого горя еще застилала глаза, но это слово, нанесенное под трафарет на мрачный корпус звездолета, отрезвляло его. «Луч кометы» — легендарный пиратский крейсер, головной корабль космической армии бандитов и безжалостных убийц.

Какая-то сила, сходная с той, что метала его в бурю, велела ему встретить смерть достойно. Выпачканный красной грязью, он поднялся с земли. Встал во весь рост. Он стоял неподвижно, упираясь взглядом в широкоплечую фигуру командира ужасной армии.

— Старик, — сказал пират. — Мой флот разбил войска Четвертого Альянса, а теперь мы ищем проводника, знающего путь к системе Атиллия. Скажи, старик, где ближайшая пилотная база? И тогда, старик, ты умрешь быстро, поверь, мои ребята мастера своего дела.

И едкие хохочущие голоса прихвостней командира заполнили воздух бескрайнего кладбища. Подобно прайду львов, вонзали они хищные взгляды в Ларсена и потихоньку приближались к нему.

— Почему ты вздыхаешь, старик? — не унимался главарь. — Ты наверняка повидал на своем веку разного, потому не надо бояться смерти. Я уверен, жизнь твоя была насыщенной.

— Скажи мне, — сказал Ларсен. — Что вы ищете в системе Атиллия?

— Планету Персефона. Там виды неописуемой красоты, старик, там ресурсы, там женщины. Мы готовы рискнуть хоть душой, чтобы попасть туда.  

И Ларсен все понял.

— Дорогу к Персефоне знают лишь единицы, — сказал Ларсен. — И на миллиарды километров вокруг есть только один человек, который побывал там, и да, это действительно райское место.

Оставшийся сброд высыпал гурьбой из «Луча кометы», чтобы послушать его.

— Расскажи о ней!

— Кто правит там?

— Правда ли, что все бабы там блондинки?

— Какие деньги у них в ходу?

Повелительным жестом главарь приказал сброду молчать.

— Ха, старик-старик, о себе ты, значит, говоришь, стало быть, ты знаешь дорогу?

— Да, и я был пилотом 1-го класса. Самые дальние маршруты.

В глазах командира Ларсен обрел ценность, и, так как пират был до мозга костей авантюристом и рисковым парнем, он произнес:

— Забирайся на борт, старик, жить тебе осталось немного, но поверь, с нами это будет настоящая жизнь!

И «Луч кометы» унес его…

И планета Тантал стала одинокой.

А месяц спустя исчезнувшее миллионы лет назад море наполнилось водой из подземного источника. Через день оно поглотило станцию. Через два дня оно стало бирюзовым. В час, когда оно стало бирюзовым, Ларсен увидел дивный рассвет на красивой планете.

F I N