AnubysDigital

Начало сближения Германии и Японии стало проявляться в 1936 году. Его ознаменовал так называемый Антикоминтерновский пакт - международный договор, заключённый между Германией и Японией, создавший двусторонний блок этих государств, направленный против Коммунистического интернационала (Коминтерна, откуда, собственно, и название пакта) с целью не допустить дальнейшее распространение коммунистической идеологии в мире. Пакт был подписан Иоахимом фон Риббентропом и послом Японии в Германии Кинтомо Мусякодзи. Италия, Испания и другие страны присоединились к пакту до ноября 1941 года. Подписавшие пакт японцы надеялись, что Антикоминтерновский пакт станет альянсом против Советского Союза, что, безусловно, понимало руководство СССР. Был также секретный дополнительный протокол, который определял совместную германо-японскую политику, специально направленную против Советского Союза. Это был первый шаг к глобальной "Оси" — Германия и Япония "спелись" против общего врага (СССР). Но на деле это дало Японии уверенность в экспансии в Китае, а Гитлеру — союзника в Азии.

В августе 1939 года произошло событие, которое японское руководство восприняло как прямое предательство со стороны Германии. 23 августа в Москве был подписан Пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом, известный всему миру как Пакт Молотова-Риббентропа. К нему прилагался секретный дополнительный протокол, по которому стороны фактически делили сферы влияния в Восточной Европе: Польша была разделена пополам, а Прибалтика, Финляндия, Бессарабия и Буковина отходили в зону интересов СССР.

Для Японии этот договор стал настоящим громом среди ясного неба. В то самое время, когда в Москве шли переговоры, японская Квантунская армия вела ожесточённые бои против Красной Армии на реке Халхин-Гол (с мая по сентябрь 1939 года). Эти сражения закончились тяжёлым поражением Японии: официально Токио признал потери в 18–20 тысяч человек убитыми и ранеными, хотя реальные цифры, по некоторым оценкам, были ещё выше. Японские генералы рассчитывали, что в случае полномасштабной войны с СССР Германия окажет им поддержку или хотя бы отвлечёт внимание Сталина на Западе. Вместо этого Гитлер неожиданно заключил мир с главным врагом Японии.

Реакция в Токио была катастрофической. Кабинет премьер-министра Хиранумы Киитиро подал в отставку 28 августа 1939 года — это был единственный случай в истории Японии за весь период Второй мировой войны, когда правительство ушло в полном составе из-за внешнеполитического провала. Новое правительство Коки Хирота начало срочно пересматривать стратегию: агрессия на север (против СССР) была признана слишком рискованной, а взоры повернулись на юг — к богатым колониям Юго-Восточной Азии, принадлежавшим Великобритании, Франции и Нидерландам.

Этот «удар в спину» от Берлина серьёзно подорвал доверие японцев к Германии и показал, что их союз ещё очень хрупок. Однако именно этот кризис в итоге подтолкнул Токио к более тесному сближению с Гитлером — но уже на новых условиях.

Отношения между Германией и Японией казались подорванными, но уже к лету 1940 года ситуация резко изменилась. Японская армия, оккупировавшая часть Китая и столкнувшаяся с экономическими санкциями со стороны США и Великобритании, остро нуждалась в сильном союзнике. Германия же, успешно завершившая блицкриг на Западе (захват Франции в июне 1940 года), видела в Японии инструмент для отвлечения внимания США и Британии от Европы.

27 сентября 1940 года в Берлине в торжественной обстановке был подписан Тройственный пакт. С немецкой стороны его подписал Иоахим фон Риббентроп, с итальянской — Галеаццо Чиано, а с японской — посол Куросу Сабуро. Документ официально объединил Германию, Италию и Японию в военный блок, известный как «Ось» (Axis powers).

Согласно пакту, стороны признавали право друг друга на создание «нового порядка» в своих регионах: Германия и Италия — в Европе, Япония — в Великой Восточной Азии. В случае нападения третьей державы (не участвующей в конфликте на тот момент) на одного из участников, остальные обязывались оказать помощь. Это был прямой намёк на США, которые всё активнее поддерживали Китай и Британию.

Пакт сразу же усилил позиции Японии: она получила «зелёный свет» на дальнейшую экспансию в Индокитай и Юго-Восточную Азию, а Германия — потенциального союзника против англо-американского блока. В последующие месяцы к Тройственному пакту присоединились Венгрия, Румыния, Словакия, Болгария и другие страны, что сделало Ось ещё более масштабной.

Однако, несмотря на громкие заявления о единстве, реального доверия между Берлином и Токио так и не возникло. Расстояние в тысячи километров, разные стратегические цели и глубокие идеологические разногласия (включая расовые предрассудки) сделали этот союз скорее символическим, чем практическим. Это был пик «сближения» — но уже через год он показал свою хрупкость.

К 1941 году Япония оказалась в стратегическом тупике: её экономика зависела от импорта нефти и сырья, а США ввели жёсткие санкции, включая эмбарго на нефть после оккупации Индокитая. Японское руководство решило нанести превентивный удар по американскому флоту в Тихом океане, чтобы захватить богатые ресурсами территории Юго-Восточной Азии без угрозы с востока.

7 декабря 1941 года (по местному времени — 8 декабря) японская авианосная группа нанесла внезапный удар по американской военно-морской базе Перл-Харбор на Гавайях. Было потоплено или серьёзно повреждено 8 линкоров, 188 самолётов уничтожено, погибло более 2400 американцев. Это был самый масштабный удар по США со времён Гражданской войны.

На следующий день, 8 декабря, США объявили войну Японии. Казалось бы, Тройственный пакт должен был автоматически вступить в действие: статья 3 обязывала союзников оказывать помощь, если один из них подвергнется нападению третьей державы. Однако Германия не спешила.

Лишь 11 декабря 1941 года Гитлер выступил в рейхстаге и объявил войну Соединённым Штатам — добровольно, без прямого обязательства пакта (поскольку Япония сама напала первой). Это решение Гитлера часто называют одной из самых серьёзных стратегических ошибок: оно втянуло Германию в войну с мощнейшей промышленной державой мира без необходимости.

Несмотря на формальную активацию пакта, реального военного сотрудничества между Японией и Германией так и не возникло. Страны не координировали свои операции: Япония не напала на Советский Союз с востока (как надеялся Гитлер), а Германия не смогла оказать помощь в Тихом океане из-за огромных расстояний и собственных проблем на Восточном фронте. Союз остался на бумаге — символическим, но бесполезным в военном плане. Это был момент, когда «Ось» достигла максимального размаха, но одновременно показала всю свою хрупкость и отсутствие настоящего партнёрства.

Единственной реальной формой сотрудничества стали секретные операции по обмену технологиями и ресурсами, известные как Yanagi-миссии (от японского «yanagi» — «ива», кодовое название для подводных рейсов). С 1942 по 1945 год было предпринято около 5–6 таких миссий: японские подводные лодки (в основном типа I-8 и I-30) пытались прорваться в Европу через Атлантику и Индийский океан, а немецкие U-boote — в Азию.

Япония поставляла стратегическое сырьё: резину, олово, вольфрам, хинин. Германия передавала технологии: чертежи реактивных самолётов Me-262 и Me-163, радары, торпеды, оптику, образцы пенициллина и даже части подводных лодок. Например, в 1943 году подлодка I-8 доставила в Европу 100 тонн резины и вернулась с радарами и технической документацией.

Однако успех был минимальным: из всех рейсов до цели дошло лишь 2–3, остальные были потоплены союзниками или погибли по техническим причинам. Общий объём обмена составил всего несколько сотен тонн груза — это капля в море по сравнению с потребностями обеих стран.

Несмотря на громкие заявления о единстве и «новом порядке», Тройственный пакт и «Ось» остались одним из самых неэффективных и странных альянсов в истории Второй мировой войны. Причин этому несколько, и все они коренились в самой природе этого союза.

Во-первых, огромное географическое расстояние — более 13 000 километров по воздуху и тысячи миль по морю. Между Берлином и Токио лежали целые континенты, враждебные территории и океаны, контролируемые противником. Это делало любую реальную координацию военных действий практически невозможной: ни совместных операций, ни общих штабов, ни взаимной помощи.

Во-вторых, разные враги и цели. Германия вела войну прежде всего против Советского Союза и Великобритании, а позже — против США в Европе. Япония же сосредоточилась на Тихом океане, Китае и Юго-Восточной Азии. Их театры военных действий практически не пересекались, и каждый преследовал свои собственные имперские амбиции.

В-третьих, глубокое взаимное недоверие. Гитлер в своих ранних работах и речах открыто презирал «жёлтую расу», а японские милитаристы видели в европейцах «белых варваров». Даже после подписания пакта это презрение никуда не делось: они обменивались технологиями, но никогда не доверяли друг другу полностью.

И наконец, отсутствие реальной координации. Не было единого командования, не было общих планов. Единственным практическим проявлением союза стали редкие Yanagi-миссии — и те были скорее жестом отчаяния, чем эффективным сотрудничеством.

В итоге «Ось» стала символом прагматичного, но обречённого партнёрства: две империи объединились против общих врагов, но так и не смогли стать настоящими союзниками. Это один из самых ярких примеров того, как идеология, расстояние и амбиции могут разрушить даже самый громкий альянс.

К 1942 году, из-за бомбардировок союзников, темпы строительства подводных лодок на германских судостроительных заводах существенно замедлились. Защищённости этих заводов (в отличие от баз передового базирования) первоначально не уделялось особого внимания, так как судостроительные предприятия располагались на балтийском побережье Германии и были хорошо прикрыты истребительной авиацией. Но к середине войны установившееся преобладание англо-американской авиации в воздухе привело к тому, что балтийские порты стали подвергаться интенсивным бомбардировкам.

В качестве выхода из положения, немецкие инженеры предложили реформировать процесс строительства субмарин. Секции корпусов подводных лодок должны были изготавливаться на рассредоточенных по германским территориям предприятиях, а затем доставляться на хорошо защищённые прибрежные сборочные предприятия для сборки и спуска на воду. Таким образом, на наиболее уязвимую часть процесса — стапельную сборку — приходился минимум времени. Предполагалось, что стапельная сборка будет осуществляться в укреплённых бункерах.

В начале 1943 года был составлен проект гигантского сборочного завода, целиком расположенного в укрепленном бункере. Бункер, получивший кодовое наименование «Valentin», предполагалось построить на реке Везер, вблизи Бремена, в глубине Германии. Предполагалось, что подобный комплекс, соединённый железнодорожной сетью с изготавливающими секции субмарин предприятиями, сможет поддерживать темпы спуска на воду подводных лодок вне зависимости от ситуации.

Огромный бункер имел длину в 426 метров, ширину в наиболее широкой части 97 метров и высоту до 27 метров. Крыша его собиралась из множества огромных железобетонных арок, изготовляемых на месте. Средняя толщина крыши составляла 4,5 метра, но в отдельных частях доходила до 7 метров за счет дополнительных усилений (предпринятых ещё до окончания строительства). На постройку бункера планировалось израсходовать до 500 тыс. кубических метров бетона.

Внутри бункера размещались 13 отдельных сборочных блоков, в каждом из которых последовательно выполнялась одна из стадий процесса сборки субмарины. Доставленные с заводов секции соединялись конвейерным методом, собираемая лодка переходила из блока в блок.

Блоки 9 и 10 имели более высокие потолки (в крыше бункера над ними были сделаны специальные выступы, чтобы не уменьшать её толщину), так как в них осуществлялся процесс установки на субмарины рубок и перископов.

Последний блок, № 13, представлял собой сухой док, соединённый водонепроницаемыми воротами с ведущим в Везер каналом. Завершённая сборкой в блоке 12, субмарина доставлялась в 13-й, где и спускалась на воду. После проверки на отсутствие протечек и испытаний двигателей, субмарина выводилась через открывающиеся ворота наружу, и проплыв по каналу, выходила в Везер.

Помимо сборочных блоков, в бункере также находились склады комплектующих частей, ремонтные мастерские, баки с горюче-смазочными материалами.

Предполагалось, что бункер, вне зависимости от тяжести бомбардировок, сможет к апрелю 1945 года осуществлять сборку трёх субмарин новейшего типа XXI в месяц. К августу 1945 года предполагалось выйти на проектный темп и спускать на воду по 14 субмарин в месяц. Эти показатели никогда не были достигнуты.

Строительство бункера началось в феврале 1943 года. Большую часть из 10 тыс. рабочих составляли узники нацистских концлагерей, принуждаемые к возведению стратегических объектов Германии организацией Тодта. В отличие от других подобных объектов, бункер «Валентин» целиком находился под контролем Кригсмарине и функции надзирателей выполнялись персоналом флота. Считается, что более 6 тыс. рабочих погибло во время строительства — больше, чем все потери населения соседнего города Бремен от бомбардировок за все время войны. К марту 1945 года, строительство бункера было завершено на 90%, и предполагалось, что производство подводных лодок сможет начаться спустя два месяца.

27 марта 1945 года королевские военно-воздушные силы атаковали район бункера. В атаке приняли участие 135 тяжелых бомбардировщиков Avro Lancaster, сопровождаемых 90 истребителями North American P-51 Mustang. Атаке подвергся не только бункер, но и окрестности, включая топливную базу в деревне неподалёку.

Непосредственно по бункеру нанесли удар 20 «Ланкастеров», снаряженных сверхтяжелыми бетонобойными бомбами. Семь из них несли 5-тонные бомбы Tallboy, остальные 13 — гигантские 10-тонные бомбы Grand Slam. Две сброшенные 10-тонные бомбы попали в крышу бункера, и углубились в бетон почти на четыре метра, прежде чем сдетонировать.

Взрывы гигантских бомб в толще бетона вызвали масштабное обрушение пораженных участков крыши бункера, почти 1000 тонн обломков рухнули в расположенные ниже цеха. Рабочие, находившиеся в момент налёта в бункере, уцелели по счастливой случайности — никто из них не находился в пораженных секциях. Кроме того, были разрушены находившиеся вне бункера электростанция и цементный завод. Послевоенные анализы показали, что от детонаций бомб в толще бетонной крыши в ней начались растрескивания, и последующие удары, вероятно, полностью разрушили бы бункер.

Три дня спустя, 30 марта, американские военно-воздушные силы атаковали бункер с помощью своего нового оружия — "Диснеевских бомб". Расчёты показывали, что такая бомба с ракетным ускорителем может иметь пробивную способность, сравнимую с «Tallboy», при намного меньших габаритах и массе и меньшей высоте сброса, что, в свою очередь, означало, что бомба сможет применяться с большей точностью и будет доступна для боевого применения большему спектру бомбардировщиков.

Было сброшено 60 зарядов, но только один из них поразил бункер. Тем не менее, эта бомба нанесла некоторый урон, так как пробила свод конструкции и взорвалась внутри. Кроме того, урон был нанесен сооружениям снаружи бункера. Вскоре после этих налетов работы над бункером были прекращены. Командование Кригсмарине убедилось, что союзники обладают оружием, способным поразить даже защищенные бетонные сооружения. Спустя четыре недели бункер был захвачен наступавшими британскими войсками.

После войны бункер активно использовался ВВС США и Великобритании для отработки оружия и методик поражения защищенных объектов. Было совершено около 140 вылетов, но бункер не был полностью разрушен. После завершения испытаний предполагалось уничтожить бункер подрывом. Но против этого решения выступила общественность, опасаясь, что взрыв такой массивной конструкции может нанести тяжелый урон соседним деревням и гидроэлектростанции. Выдвигались различные идеи применения бункера — вплоть до оборудования в нём атомной электростанции — но в итоге в 1960-х годах ВМФ ФРГ использовал бункер как склад. В настоящее время бункер выкуплен группой частных инвесторов, которые хотят превратить его в музей.

Бункер «Валентин» — это не просто бетонный гигант, это символ тщетности нацистских амбиций. Он должен был стать фабрикой «чудо-оружия», которая переломит войну, но в итоге не спустил на воду ни одной подлодки. Зато цена была огромной: тысячи жизней узников концлагерей, голод, холод, смерть. Сегодня это место — мемориал Denkort Bunker Valentin в Бремене-Фарге. Здесь можно ходить внутри, видеть огромные проломы от бомб, читать имена жертв. «Валентин» был "последней ставкой флота рейха", но его история - это смесь амбиций, трагедии и провала.

14 июля 1941 года Гитлер приказал бомбардировать Москву. До 20 июля были выбраны пилоты для авианалётов на город, и командующий 2-м воздушным флотом генерал-фельдмаршал Кессельринг дал им указания:

- "Мои авиаторы! Вам довелось бомбить Великобританию, где приходилось преодолевать сильный огонь зениток, ряды аэростатных заграждений, отбивать атаки истребителей. И вы отлично справились с задачей. Теперь ваша цель — Москва. Будет намного легче. Если русские и имеют зенитные орудия, то немногочисленные, которые не доставят вам неприятностей, как и несколько прожекторов. Они не располагают аэростатами и совершенно не имеют ночной истребительной авиации. Вы должны... подойти к Москве на небольшой высоте и точно положить бомбы. Надеюсь, что прогулка будет для вас приятной. Через четыре недели войска победоносного вермахта будут в Москве, а это означает конец войне".

Ответственным за организацию налётов назначили командира 2-го авиакорпуса генерала Бруно Лёрцера. Из пяти действовавших на Восточном фронте авиакорпусов только один (четвёртый) не готовился бомбить Москву.

Оборона Москвы от нападения с воздуха возлагалась на Московскую зону ПВО, в которую, помимо прочего, входил 1-й корпус ПВО, защищавший непосредственно Москву. Корпус на конец июля имел более 1000 зенитных орудий и более 300 пулемётов, имелось около 600 прожекторов и более сотни заградительных аэростатов. Также в оперативном подчинении зоны находился 6-й истребительный авиационный корпус ПВО. Истребительный корпус имел в конце июля на вооружении около 600 истребителей, из которых более половины — самолёты новых типов. Помогали в обороне города и жители столицы, дежурившие на предприятиях и в жилых домах с целью предотвращения пожаров.

ПВО города располагалась по принципу круговой обороны, на 250 километров в глубину. Такое построение давало возможность обстрела самолётов далеко от Москвы, защищало Центральный промышленный район страны и отряды, воевавшие в Московской битве. В радиусе 6 километров от Кремля находилось кольцо аэростатов, выступающих в роли заграждения.

Широко применялась маскировка. На улицах и скверах города рисовали деревья и крыши. Золотые купола кремлёвских соборов были закрашены в камуфляжные тона, а красные звезды на башнях Кремля были закрыты брезентом. Целые здания закрывались камуфляжными сетками. На стенах Кремля появились контрастные полосы, придавая им вид обычных жилых домов.

Но нарисованные здания не давали тени, когда немецкие самолёты сбрасывали осветительные ракеты. Поэтому архитекторы и художники начали менять силуэты настоящих зданий, дополняя их деталями, сделанными из фанеры. Мавзолей Ленина на Красной площади был закрыт щитами и сетками, придававшими ему вид двухэтажного здания. Платформы с макетами зданий стояли на Москве-реке, закрепленные якорями. В окрестностях Москвы были созданы девять фальшивых аэродромов, фальшивое нефтехранилище, семь фальшивых промышленных комплексов, чтобы запутать немецких лётчиков и отвести их от настоящих целей.

В ночь на 22 июля состоялся первый авианалёт в составе 220 самолётов (четырьмя колоннами на высоте 2000—3000 м) в течение 5 часов. Германские самолёты были обнаружены одной из РЛС РУС-2 ещё на подлёте — на расстоянии ста километров от радиолокационной станции. При отражении налёта советские истребители выполнили 173 самолёто-вылета, в 25 ночных боях сбили 12 немецких самолётов и многие повредили (по окончательным данным, были уничтожены 22 немецкие машины). Еще 15 самолётов командование Люфтваффе потеряло в следующую ночь, бросив на город около 200 бомбардировщиков. В качестве целей были намечены Кремль, МОГЭС, здание ЦК ВКП(б), Белорусский вокзал, фабрика им. Клары Цеткин (видимо, немцы имели в виду завод по производству бездымного пороха), мосты в западной и северной части столицы. За июль было сброшено 104 тонны фугасных бомб, 46 тысяч зажигательных. Получили ранения 792 человека, из них 130 не выжило. Случилось 1166 очагов пожара.

Вечером и ночью 23 июля серьезно пострадал московский метрополитен. Одна крупная авиабомба пробила перекрытие тоннеля на перегоне Смоленская — Арбат, другая попала в эстакаду метромоста неподалеку, а третья разорвалась у входа в вестибюль на Арбатской площади. Пострадало более 100 человек, из которых 60 погибло. Наибольшие жертвы вызвала паника, возникшая на лестнице эскалатора. Метро восстанавливали двое суток.

Бомбардировщикам противостоял огонь зенитных орудий и советские истребители. Обер-лейтенант Г. Бетхер, известный как один из лучших лётчиков-бомбардировщиков, говорил по этому поводу: - "из всех вылетов, которые я совершил на Востоке, самыми трудными оказались ночные налеты на Москву. Зенитный огонь был очень интенсивным и вёлся с пугающей кучностью".

Со стороны Вооружённых сил нацистской Германии (вермахта) сражался 2-й воздушный флот, состоящий из 1500 самолётов. С 22 июля до конца августа 1941 года производилось 25 налётов на Москву. До 22 декабря 1941 года Воздушные войска Вооружённых сил нацистской Германии совершили 122 налёта на город. Из 8 000 самолётов 229 проникло к Москве. ПВО сбивало в день в среднем по 30 самолётов. В налётах использовались фугасные бомбы, мины и зажигательные авиационные бомбы.

5 декабря 1941 года РККА ВС Союза ССР начала контрнаступление под Москвой, соответственно воздушная активность нацистов в Москве снизилась. В январе было мало групп немецких самолётов, летящих на город, все они были сбиты. При бомбардировках Москвы погибло 1235 человек, было ранено около 5,5 тысяч человек. В ответ на эти налёты советская авиация с 7 августа по 5 сентября 1941 года совершила ряд авианалётов на Берлин.

В качестве наилучшего бомбоубежища использовался метрополитен. С вечера в вестибюли станций выстраивалась очередь желающих занять места получше. Самые лучшие места — в вагонах — могли получить только матери с маленькими детьми, остальные размещались на платформах и в тоннелях.

Самый большой ущерб был нанесён бомбардировкой 28 октября 1941 года. Бомба взорвалась на улице Горького, напротив Центрального телеграфа. В очереди, стоявшей у продовольственного магазина, было много убитых и раненых. Это случилось до того, как была объявлена воздушная тревога. В здание ЦК ВКП (б) на Старой площади попала тяжелая бомба. Одним из погибших при этом был известный писатель Александр Афиногенов. Другой бомбой было разрушено несколько домов на набережной Москвы-реки и убито несколько человек из отряда самообороны. Ещё одна бомба пробила крышу Большого театра и нанесла зданию повреждения.

Пик налётов на Москву выпал на ноябрь 1941 года — 45 воздушных тревог за месяц. В ноябре осуществлялись уже не только ночные, но и дневные налёты. Немцы были уже так близко от Москвы, что время предупреждения о налёте для того, чтобы люди могли спуститься в убежище, теперь сокращалось практически до пяти минут. Интенсивные бомбёжки Москвы закончились к лету 1942 года, а последняя бомба упала на город в июне 1943 года. С лета 1943 и до лета 1944 года над Москвой на больших высотах продолжали появляться лишь одиночные немецкие самолёты-разведчики.

Таким образом, за всю войну Люфтваффе совершили на Москву более 140 налётов, в которых участвовало около 8600 самолётов. К городу прорвалось менее 300 машин — это всего около 3–4%. ПВО Москвы сбила или уничтожила более 1300 вражеских бомбардировщиков и разведчиков, а ущерб от бомбардировок оказался минимальным по сравнению с другими столицами Европы. Кремль получил лишь несколько прямых попаданий, промышленность продолжала работать, а моральный дух москвичей и страны в целом не был сломлен.

Немцы, столкнувшись с мощью союзной авиации, пытались защитить свои города гигантскими бетонными монстрами — флактурмами. Эти титанические башни, вооружённые тяжёлыми зенитками, стоили огромных ресурсов, но их реальная эффективность оказалась крайне низкой: по некоторым оценкам, они сбивали менее 1% налетевших самолётов, а Берлин, Вена и Гамбург всё равно были практически стёрты с лица земли массированными бомбардировками. Москва же обошлась без таких бетонных колоссов. Эшелонированная круговая оборона, тысячи зенитных орудий, сотни истребителей, прожекторы, аэростаты заграждения и умелая маскировка — всё это вместе создало систему, которую Люфтваффе так и не смогло преодолеть. ПВО Москвы в годы Великой Отечественной войны стала одним из ярчайших примеров того, как грамотная организация, мужество защитников и техническая смекалка могут остановить даже самого сильного врага в небе.

Пропаганда Йозефа Геббельса о советском плене имела первостепенное значение. Она была направлена на то, чтобы посеять страх и отчаяние среди немецких солдат и гражданского населения, убеждая их, что плен в СССР означает неминуемую и мучительную смерть. Русские изображались как «нечеловеческие звери» и «большевистские орды», лишенные цивилизованных понятий о гуманности и правилах ведения войны. Это делалось для того, чтобы оправдать жестокое обращение с советскими военнопленными и одновременно убедить немцев, что пощады им не будет. Немцам внушалось, что в плену их ждут голод, болезни, рабский труд и систематические пытки, вплоть до физического уничтожения. Целью было устрашение, чтобы солдаты сражались до последнего и не сдавались.

Желание немцев сдаться американцам проявлялось не только в тактике боевых действий, но и в отчаянных попытках прорыва: группы вермахта иногда прорывались сквозь советские линии, чтобы сдаться союзникам на западе. Например, во время Западной союзнической операции по вторжению в Германию в апреле 1945 года в "кармане Рура" (Ruhr Pocket) сдалось около 325 тысяч немецких военнослужащих за всего три дня — с 16 по 18 апреля, — когда сопротивление просто сошло на нет. Городки и деревни вывешивали белые флаги, простыни и скатерти в знак капитуляции, а гражданские и военные лидеры подчинялись требованиям союзников, чтобы избежать хаоса. Общий подсчет показывает, что с января по май 1945 года на всех фронтах немцы потеряли в плену более 2 миллионов человек, значительная часть из которых — на Западном направлении.

Такая предпочтительность не была случайной. Немецкие солдаты хорошо представляли, какой след оставила оккупация на Востоке: разрушение городов, массовые убийства гражданских, голод на оккупированных территориях и жестокие репрессии. Они опасались возмездия — и не зря. Историки отмечают, что страх перед советским пленом был глубоко укоренен в пропаганде вермахта и личных рассказах выживших. Советские войска, в свою очередь, часто мстили на месте, особенно эсэсовцам из Waffen-SS, которых расстреливали без суда, как и их американские и британские коллеги.

Однако, забегая вперед, стоит отметить, что сдача американцам не всегда сулила легкую судьбу. В хаосе последних месяцев войны ситуация на Западе в точности повторила катастрофу 1941 года на Восточном фронте, когда Красная армия не была готова к приему миллионов пленных. Союзники столкнулись с той же проблемой: внезапный наплыв сотен тысяч "вооруженных сил противника без оружия" (Disarmed Enemy Forces, DEF) — так классифицировали немцев, чтобы обойти Женевскую конвенцию 1929 года и избежать обязательств по их содержанию. Американский генерал Дуайт Эйзенхауэр лично одобрил это решение в марте 1945 года, опасаясь саботажа от "вервольфов" — остатков нацистского сопротивления.

В результате были созданы Rheinwiesenlager (Рейнви́зенлагер) — 19 временных лагерей вдоль Рейна (в Рейнберге, Ремагене, Зинциге, Андернале, Кобленце и других), предназначенных для 1–1,9 миллиона пленных. Но условия оказались ужасающими: открытые поля, обнесенные колючей проволокой, без укрытий, где узники рыли ямы в земле для сна. Переполненность была запредельной — например, лагерь в Ремагене, рассчитанный на 100 тысяч, принял 184 тысячи. Еды и воды не хватало: в апреле-мае рационы составляли 1200–1500 калорий в день, что приводило к истощению. Медицинская помощь отсутствовала, а Международный комитет Красного Креста (ICRC) допустили только осенью 1945-го, когда лагеря уже закрывались. Делегация Красного Креста зафиксировала "отвратительные условия", сравнимые с американским лагерем Андерсонвилл во время Гражданской войны 1864 года.

В последние военные и первые послевоенные месяцы разницы в участи проигравших не было: везде — голод, болезни, унижения. Лагеря закрылись к сентябрю 1945-го, часть пленных передали Франции для принудительного труда (182 тысячи), а остальных выпустили для восстановления экономики. Но этот эпизод омрачил образ "милосердных" союзников и усилил послевоенные нарративы о страданиях.

А дальше СССР вступил в англо-американскую войну с Японией — 9 августа 1945 года началась Маньчжурская стратегическая наступательная операция. И здесь картина перевернулась с ног на голову: японцы дрались до последнего с американцами и британцами, но толпами сдавались Красной армии. Классический пример — битва за Иводзиму (февраль-март 1945 года), где американцы после 36 дней штурма взяли остров ценой огромных потерь. Из почти 21 000 японских защитников (13 586 армейских и 7347 морских) погибли 17-18 тысяч, а в плен попали всего 216 человек — в основном бессознательные или тяжелораненые. Еще 867 сдались позже, измотанные в пещерах, но общий процент выживших в плену — менее 5%, или чуть больше тысячи. Остальные 20 тысяч предпочли смерть.

Напротив, в Маньчжурии Квантунская армия Японии — около миллиона человек, ослабленная перебросками на Тихий океан и против Китая, — рухнула за три недели. Советские войска (1,5 миллиона солдат, 5556 танков, 3721 самолет) нанесли молниеносное поражение: атаки с востока, запада и севера через Большой Хинган, где японцы не ждали удара. Японские потери: 84 000 убитыми, плюс 640 тысяч пленных и раненых. Советские безвозвратные потери — всего около 12 000 убитыми и 24 000 ранеными. Из 700 тысяч японцев около 600 тысяч сдались без "лишних трепыханий", как отмечают историки, — командующие вроде Отодзо Ямады были застигнуты врасплох во время учений, связь рухнула в первые часы, а разведка просчиталась с датой атаки (ждали не раньше конца августа или весны 1946-го).

Это не было случайностью. Японская военная культура, пропитанная бусидо, презирала сдачу как позор — сдавшиеся солдаты считались "трупами на плаву" (ikotsu), лишенными чести. Пропаганда вдалбливала превосходство японцев и "недочеловечность" врагов, особенно белых. Но ключ — в накопленных претензиях союзников. Японцы знали: за "Марш смерти" на Батаане (1942), где 75 тысяч американо-филиппинских пленных гнали 100 км без еды и воды, убив тысячи; за резню в Сингапуре (Sook Ching, 1942), где 50–90 тысяч китайцев казнили как "анти-японских"; за вероломный удар по Пёрл-Харбору (7 декабря 1941), убивший 2403 американца без объявления войны, — Запад отомстит без пощады. Другие зверства — Нанкинская резня (260–350 тысяч убитых), "комфортные женщины" (до 200 тысяч порабощенных), каннибализм в войсках, биологическое оружие Unit 731 — сделали японцев в глазах союзников "демонами". Американцы и британцы часто не брали пленных, стреляя "сдающихся" из-за подлогов вроде засад с белыми флагами на Гуадалканале.

У советских солдат таких личных обид не было — война на Востоке велась против Китая и марионеточных армий Маньчжоу-го, а не прямых боев с СССР. Плюс, операция шла в Китае, где японские оккупанты нажили себе 19–30 миллионов врагов среди гражданских. Альтернатива советскому плену — ярость местных: толпы китайцев могли растерзать японцев на месте. На этом фоне РККА выглядела спасением. Японские офицеры, видя крах, отдавали приказы на капитуляцию, а марионеточные войска (Маньчжоу-го и Мэнцзяна) дезертировали заранее.

Правда, у японцев, в отличие от немцев, выбора не было: после Ялтинских соглашений зоны оккупации были четко разделены — Маньчжурия отходила СССР, без "метаний" частей. Но даже в советском плену не все кончилось хорошо: многие из 600 тысяч так и не вернулись домой из-за болезней и принудительного труда в ГУЛАГе до 1950-х. Тем не менее, в тот момент поднять руки перед "русскими медведями" казалось меньшим злом, чем смерть от американских "демонов" или китайской мести. Эта асимметрия предпочтений — яркий пример, как история войны эхом отзывается в психологии солдат.

С началом Второй мировой войны немецкое руководство, несмотря на заявления Геринга о недопущении падения ни единой бомбы на территорию рейха, осознавало неизбежность налётов британской авиации на территорию Германии, особенно на крупные промышленные города. В связи с этим возникла необходимость в создании мощной ПВО данных объектов. Не могло существовать столь мощной ПВО, чтобы исключить бомбардировки совсем. Однако вполне реальным было добиться такого положения, что бомбардировочная авиация британцев в ходе налётов в конце концов понесёт такие потери, которые заставят их отказаться от продолжения воздушных ударов.

Выполнить задачу ПВО одной истребительной авиацией представлялось невозможным, учитывая ночные и погодные условия, препятствующие действиям истребителей. Возникла необходимость организовать комплексную ПВО, состоящую как из истребительной авиации, так и из зенитных батарей. К 1940 году Люфтваффе располагали зенитками всех калибров, начиная от 20 мм и заканчивая 105 мм. Уже к 1941 году на вооружение поступили орудия калибром 128 мм.

Однако, при решении вопроса о противовоздушной обороне специалисты столкнулись с проблемой защиты центральной части крупных городов, имеющих большую площадь. При размещении зенитных батарей на окраине города радиус действия огня орудий оставлял центр города не защищённым от самолётов, преодолевших позиции зенитной артиллерии на подступах к городу. Следовательно, необходимо было размещать часть средств ПВО внутри города. Однако, при этом возникала другая проблема, а именно проблема размещения зенитных батарей среди городских строений.

Зенитным орудиям необходим сектор обстрела все 360 градусов и угол подъёма ствола не ниже 30-40 градусов, чему критично мешали окружающие дома. Для всех крупных городов Германии характерна очень плотная застройка. Улицы узкие, с малыми промежутками между домами, крайне малые по размерам дворы. Батареи возможно размещать только на достаточно открытых площадках, таких как стадионы, городские площади, парки, которых не много, да и там зениткам мешают окружающие дома и деревья. К этому прибавлялись проблемы работы радиолокаторов, первые образцы которых у Люфтваффе появились ещё в 1939 году. Для их чёткой работы требовались отсутствие каких-либо объектов между приёмо-передающей антенной и целью. Открытое пространство требовалось и оптическим дальномерам, на которые делалась основная ставка в условиях ясной погоды.

Было решено строить специальные сооружения, которые обеспечивали бы как размещение крупнокалиберных зенитных орудий выше уровня крыш домов, так и средств обнаружения, целеуказания, вычисления данных для стрельбы и командных пунктов. Кроме того, эти сооружения должны были обеспечивать стопроцентную защиту обслуживающего персонала, в том числе и от химического оружия, полную автономность снабжения электричеством, водой, канализацией, врачебной помощью, питанием. В процессе выработки решения Гитлер пришёл к выводу о том, что эти сооружения будут одобрены населением только в том случае, если гражданские люди смогут получать в них укрытие от бомбардировщиков врага, что также отразилось в техническом задании. Под руководством Альберта Шпеера профессор архитектуры Фридрих Таммс (нем. Friedrich Tamms) спроектировал эти сооружения, попытавшись при этом вписать их в архитектуру городов. Последним толчком к строительству башен явился первый налёт на Берлин 29 британских бомбардировщиков в ночь на 26 августа 1940 года, после которого Гитлер немедленно утвердил проекты и санкционировал строительство зенитных башен в трёх крупнейших городах рейха — Берлине, Гамбурге и Вене.

Башни строились не отдельными строениями, а комплексом сооружений. Каждый комплекс состоял из двух башен. Боевые башни предназначались для огневых средств, башни управления — средств управления огнём. Строительство первого комплекса в Берлине, в Тиргартене, было начато в сентябре 1940 года и закончено в апреле 1941 года.

Конструкция Флактурмов поражала мощью. Например, башня в Берлине представляла собой квадратное в плане сооружение с размерами сторон 75 метров и высотой 39 метров, стены и крыша которого изготавливались из фортификационного железобетона. Толщина стен составляла 2,5 метра в основании с постепенным утоньчением до 2 метров к нижней боевой платформе. Толщина крыши составляла 3,5 метра, что позволяло выдержать прямое попадание авиабомбы массой до 1000 кг. До пятого этажа работали два грузовых лифта, по ним поднимались расчёты зениток и эвакуировались раненые. В каждую башенку к орудийным платформам с цокольного этажа, на котором были размещены снарядные погреба, вёл цепной подъёмник для механизированной подачи снарядов к основным орудиям.

Боевая башня оснащалась четырьмя тяжёлыми зенитными установками. Первоначально это были одноствольные калибра 105 мм (10,5 cm FlaK 38/39), позднее заменённые спаренными установками калибра 128 мм. Кроме того, каждая боевая башня имела до восьми 20-мм счетверённых зенитных установок (2 cm Flakvierling 38) и до двенадцати 20-мм одноствольных зениток (2 cm FlaK 38) для собственной защиты от низколетящих самолётов-штурмовиков. Данные для стрельбы передавались на орудия с прибора управления огнём Kommandogerät 40, установленного на командном пункте башни управления, который в хорошую погоду использовал данные оптического дальномера, а в плохую — данные радиолокатора. Кроме того, при необходимости прибор управления огнём мог получать данные автоматически с башен управления других зенитных комплексов города.

Скорострельность установки 12,8 cm FlaK 42 Zwilling составляла 24—28 выстрелов в минуту. В состав батареи входило четыре спаренных пушки. Таким образом, батарея в минуту могла выстрелить 96—112 снарядов массой 26 кг на высоту до 14800 метров. Если учесть что радиус поражение осколочно-фугасных снарядов 12,8 cm Sprgr.L/5,5m составлял 100 м, то одна батарея могла нанести значительный урон авиации противника.

В 1943–1945 годах американские «Летающие крепости» шли на высоте 7500–9000 м, а время полёта 128-мм снаряда до этой высоты составляло примерно 20–35 секунд (в зависимости от угла возвышения и наклонной дальности) — за это время строй из 500 бомбардировщиков пролетает 2–3 км. Прямое попадание было практически невозможно, поэтому зенитчики флактурмов стреляли не по отдельным самолётам, а по «объёмной коробке»: аналоговый вычислитель Kommandogerät 40 на башне управления получал данные от радара Würzburg-Riese (погрешность 25–50 м), учитывал скорость цели, ветер, температуру и износ стволов, после чего выдавал точку упреждения и высоту разрыва. восемь стволов одновременно выпускали залп, а дистанционные взрыватели создавали в рассчитанной точке облако из тысяч осколков размером примерно 200×200×100 метров — именно в этот объём через десятки секунд должен был влететь вражеский строй. Чтобы надёжно поразить хотя бы несколько машин, требовалось десятки таких залпов и сотни снарядов. Реальная вероятность сбить один бомбардировщик одним залпом исчислялась долями процента, поэтому эффективность чисто по сбитиям оказалась мизерной — 1–2 %, зато эта тактика вынуждала противника постоянно маневрировать и сбрасывать точность бомбометания до минимума.

В 1943—1944 гг. бомбардировщики союзных войск возвращались с заданий, имея в каждой четвертой машине повреждения. Это означало, что у союзников ежемесячно выходило из строя около 4000 бомбардировщиков. Ремонт самолетов отнимал много времени и был связан с трудностями, а не обнаруженные повреждения во время следующего вылета зачастую приводили к гибели самолета». В некоторых немецких источниках сообщается, что зенитной артиллерией за последние три года войны было уничтожено 38 процентов всех самолетов союзников.

Звучит конечно очень круто, но как понять реальную эффективность зенитных башен Люфтваффе? По немецким данным (и они, как правило, завышены, чтобы поднять боевой дух) за всю войну три пары берлинских флактурмов официально записали на свой счёт 238 сбитых четырёхмоторных бомбардировщиков. Если взять примерные округлённые данные по вылетам американских и британских бомбардировщиков, то их число составляло около 18 000 вылетов. Всего Берлин подвергся 363 налётам, по разным данным, но флактурмы "работали" в основном в поздний период. Таким образом эффективность флактурмов составляла чуть больше 1%. Даже если варьировать данные от разных источников максимально объективно, мы всегда получаем ничтожный процент. Даже по завышенным немецким данным это мизер — башни "защищали" небо, но реально сбивали мало. Их главная роль была в принуждении к манёврам и снижении точности бомбометания, плюс укрытие для гражданских.

Итак, подведём итог. Как оружие уничтожения самолётов флактурмы провалились: 1–1,5 % потерь у противника при колоссальных затратах снарядов, бетона и рабочей силы — один сбитый B-17 обходился дороже, чем один реактивный истребитель. Но как система защиты городов они оказались гениальными. Они заставляли бомбардировщики маневрировать и подниматься выше в облака — в итоге бомбы падали куда угодно, только не в цель. Спасали десятки тысяч жизней за один налёт, превращаясь в самые надёжные бомбоубежища Европы.

Они же стали последним громким словом немецкой ПВО, когда небо уже было безнадёжно проиграно. Их главная роль оказалась идеологической и психологической, символизируя стойкость и надежду немцев, хотя они и не спасли города от разрушений. Спасибо за просмотр, ставьте лайк, если хотите узнать о ПВО Москвы в Великую Отечественную!

Орудие 17 cm Kanone 18 было разработано фирмой Krupp в Эссене для замены 15-см пушек, которые до этого по сути составляли основное вооружение армейской тяжелой артиллерии. Опыт ведения боевых действий показывал, что характеристики орудий меньшего калибра были недостаточными. Производство началось в 1941 году, и в том же году орудие было принято на вооружение армейской артиллерии вермахта. Вскоре после его появления, артиллеристов шокировал тот факт, что боеприпасы орудия оказались лишь немного менее эффективными, чем у 21-см Mörser 18. При этом новая 17 cm Kanone 18 стреляла почти вдвое дальше - аж на 30 км!

В то время, как 21-см Mörser 18 имела дальность стрельбы 16,7 км. На основании всех этих фактов, орудию отдали приоритет в 1942 году, и производство 21-см мортиры было приостановлено, чтобы обеспечить максимальное производство Kanone 18. Из-за высокого спроса со стороны армии, Hanomag в Ганновере также был включен в производство уже в 1941 году. Стоимость производства орудия составила 124 000 рейхсмарок. В 1941 году было произведено 91 орудие, в 1942 году — 126 орудий. В дальнейшем темпы выпуска сокращались.

17 cm Kanone 18 Mörserlafette представляло собой буксируемое орудие калибра 172,5 мм со стволом длиной 50 калибров. Для него был приспособлен тот же коробчатый лафет, что и у 21-см орудия, принятый на вооружение в 1939 году. Лафет позволял перевозить орудие на короткие расстояния целиком, в то время как на большие расстояния ствол снимался с лафета и перевозился отдельно. Серия пандусов и лебёдок делала снятие ствола достаточно быстрой задачей для своего времени, но всё ещё требовала нескольких часов. Несмотря на большой размер орудия, полный поворот на 360 градусов могли осуществлять два человека.

Помимо непревзойдённой дальности стрельбы сам лафет для 17 и 21 см орудий с двойным тормозом отката представлял собой существенное техническое усовершенствование, позволявшее производить последующий выстрел с лучшей точностью, чем орудия более ранних конструкций. Как ствол орудия, так и верхний лафет имели отдельные противооткатные системы. Это поглощало всю энергию отката, в результате чего перемещение лафета относительно земли практически отсутствовало. Это значительно повышало точность орудий. Ресурс ствола составлял около 1500 выстрелов. Вес снаряда составлял 71 кг (бронебойный) или 68 кг (осколочно-фугасный). Максимальная начальная скорость полета снаряда достигала 925 м/с, что гораздо выше, чем у Кувалды Сталина.

17-см пушка Kanone 18 Mörserlafette использовалась в корпусных и армейских эшелонах для обеспечения дальней контрбатарейной поддержки, а также выполняла ту же основную функцию тяжёлой поддержки, что и 21-см пушка Mörser 18. Эта пара стала наиболее распространённым оружием вермахта в этой роли.

В 1942 году основными местами применения 170-мм пушек стали Ленинград и Севастополь. Под Ленинградом весной 1942 года действовал 2-й дивизион 84-го артполка, вооружённый 240-мм пушками 24 сm K(t) производства фирмы «Шкода», но уже в начале мая четыре из шести этих пушек пришлось отправить в ремонт. В июне 4-ю батарею дивизиона перевооружили тремя пушками 17-см пушка Kanone 18. Кроме того, под Ленинградом действовали 503-я и 507-я береговые батареи, вооружённые 170-мм пушками. Интенсивность их применения сдерживалась недостаточным количеством боеприпасов.

502-я береговая батарея весной 1942 года была переброшена под Севастополь, где приняла участие во втором решающем штурме крепости, происходившем в июне-начале июля. Штурм Севастополя стал одной из величайших артиллерийских битв Второй мировой войны. Сохранившиеся документы позволяют исследователям воссоздать ход этой битвы. На их основании можно утверждать, что вклад 170-мм пушек в «общий котёл» был мизерным: со 2 июня по 3 июля 502-я батарея выпустила всего 360 снарядов (исключительно осколочно-фугасных), расстреляв чуть более одного боекомплекта. Напомним, что боекомплект составлял 110 снарядов на орудие, и его должно было хватить на десять дней боёв средней интенсивности. В данном же случае речь идёт о целом месяце штурма.

Несомненно, 17 cm Kanone 18 было превосходным дальнобойным орудием немецкой армии того времени. Но было ли оно круче Кувалды Сталина? Ведь оно стреляло почти вдвое дальше и могло доставать советские батареи находясь вне зоны их досягаемости. Да, в цифрах всё хорошо и красиво. Но в реальной жизни не всё так просто. Орудие 17 cm Kanone 18 обладало выдающимися баллистическими характеристиками, но недостаточной мобильностью: она требовала применения 12-тонных тягачей, являвшихся самыми дефицитными (Sd.Kfz.8 служили для буксировки 210-мм мортир, число которых в вермахте лавинообразно росло после 1940 года, а также тяжёлых зениток). Кроме того, оно довольно медленно приводилось в боевую готовность и выводилось из строя, было довольно сложным в маневрировании и очень медленно передвигалось по бездорожью. Многие из них были потеряны, когда расчёты бросали их, спасаясь от наступающих войск союзников. Помимо этого недостатками орудия были высокая стоимость его изготовления и необходимость тщательного обслуживания.

Прицельная стрельба на полную дальность была невозможной без корректировки с воздуха, а обеспечить её становилось всё труднее из-за потери немцами господства в небе. Поэтому орудие 17 cm Kanone 18 очень редко применялось в том качестве, для которого создавалось (как средство контрбатарейной борьбы), и значительное количество этих орудий попало на «малопрестижную» службу в береговой артиллерии.

Так всё-таки: круче ли 17 cm Kanone 18 «Кувалды Сталина»? Если мерить линейкой и таблицами — да, однозначно. 30 км против 16–18 км у Б-4, начальная скорость 925 м/с против 600 м/с, возможность бить советские тяжёлые батареи, оставаясь вне их досягаемости, — на бумаге это выглядело как полный разгром. Но война — это не бумага. Немцы сделали великолепную "снайперскую винтовку калибра 172,5 мм", но почти никогда не могли ею прицелиться. Господство в воздухе потеряно → нет корректировки на 30 км. Дефицит 12-тонных тягачей и чудовищная сложность переброски приводили к тому, что орудие редко оказывалось там, где нужно. Снарядов всегда не хватало. В итоге большинство 17-см пушек закончили войну в береговой обороне или были брошены на дорогах в 1944–1945 гг. А советская Б-4 «Кувалда Сталина», грубая, тяжёлая, «всего» 18 км дальности, но с 100-кг снарядом, который пробивал любой бетон, простая в производстве (выпущено более 8000 стволов против жалких ~340 Kanone 18), возимая на обычных тракторах и всегда находящаяся там, где идёт главный удар, — именно она ломала финские доты, разрушала Кёнигсберг, Варшаву, Будапешт и Берлин. Так что вердикт прост: 17 cm Kanone 18 — шедевр артиллерийской мысли, лучший дальнобойный ствол Второй мировой. 203-мм Б-4 — настоящее супероружие, потому что оно было там, стреляло тогда и по тем целям, по которым было нужно. На бумаге немцы победили. На войне победила Кувалда Сталина. Ставьте лайк, если считаете, что 100 кг взрывчатки в нужном месте лучше 68 кг за тридцать километров.

Если выражение «одежда делает человека» верно, то столь же верно и то, что форма делает солдата. В вооружённых силах разных стран солдаты, моряки, лётчики и морские пехотинцы носят форму, которая даёт им чувство цели, достоинства, значимости, авторитета и даже силы. Она также позволяет носителю идентифицировать себя с чем то крупным и могущественным. Не стоит недооценивать значение чистой, элегантной и хорошо сшитой униформы. Мало кто в XX веке был более осведомлён об этом, чем нацистская Германия. Вспомните внушительную, полностью чёрную форму танкиста или устрашающий вид чёрной формы СС. Даже вездесущая и практичная серо-зелёная униформа М35, которую носили все солдаты вермахта на фронте, и сегодня выглядит так же стильно, как и парадная форма армий большинства других стран.

После Первой мировой немецкая армия Рейхсвер носила крайне архаичную униформу образца 1910–1916 годов: стоячие воротники, цвет «каменный серый», огромное количество пуговиц и шнуров. В 1933–1934 годах, когда Гитлер начал открытое перевооружение, стало понятно: нужна совершенно новая форма, которая будет выглядеть современно, грозно и… красиво. Это было частью пропаганды: «Новая Германия — Новая армия». В 1934 году создаётся специальная комиссия под руководством Рейхсминистерства обороны и лично рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Для своих войск он хотел чего-то особенно эффектного. Армия — что-то практичное, но не менее эффектное.

Самый важный человек в этой истории — художник, скульптор и бывший офицер кайзеровской армии Карл Дибитч (1899–1985). Написание Karl Diebitsc. Его фото вы почти не увидите в интернете, их очень мало.

Именно этот человек, а не владелец швейной фабрики в Метцингене, и есть настоящий автор того самого силуэта, от которого до сих пор все в восторге. С 1932 года — личный друг Генриха Гиммлера по мюнхенским художественным кругам, именно Дибитч нарисовал чёрную парадную форму СС 1932–1934 годов, ту самую, которую потом запретили носить в 1940-м, потому что она слишком маркая. В 1935 году Дибитч предлагает армии революционный китель М36: отложной воротник (впервые в немецкой армии!), четыре накладных кармана с фигурными клапанами, узкая талия, «французский» шов, пуговицы цвета олово. Он же выбирает окончательный оттенок Feldgrau M35 — не серый и не зелёный, а именно тот самый серо-зелёный, который делает фигуру атлетичной и благородной одновременно. Дибитч лично утвердил высоту воротника - 5,5 см, угол наклона карманов и даже радиус закругления клапанов.

Пока Дибитч рисовал крой, графический дизайнер штаба СС Вальтер Хек за одну ночь в 1933 году придумал руны СС за 2,5 рейхсмарки гонорара! Хек также разработал значок СА-руны, комбинацию рунической буквы S и готической буквы A, а в 1932 году вместе с Карлом Дибичем он разработал полностью черную форму СС.

А при чём тут Хуго Босс? Хуго Босс в 1923 году основал в Метцингене небольшую швейную фабрику по производству рабочей и спортивной одежды. В 1930 году фабрика оказалась под угрозой банкротства. А 1 апреля 1931 года Хуго Босс вступил в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию и тем самым спас своё предприятие, получив партийный заказ на производство униформы СА, СС и Гитлерюгенда. В 1934 году Босс купил ткацкую фабрику и перенёс на её территорию швейные мастерские. В 1937 году на него работали почти сто человек. С началом Второй мировой войны его фабрика была объявлена важным военным предприятием и получила заказ на изготовление униформы вермахта. В период с 1940 по 1945 год на фабрике были задействованы 140 подневольных рабочих — в основном из Польши и Украины, а также 40 французских военнопленных. Он никогда не предлагал ни одного изменения в крой. Ни одной идеи. Его задача — качественно и в срок сшить то, что уже написали Дибитч и компания. Он это делал отлично. Поэтому на бирках и стояло «Hugo Boss, Metzingen».

Таким образом всё становится на свои места: Хуго Босс был лишь первоклассным исполнителем и блестяще осваивал государственные денежки на пошив униформы. Карл Дибитч создавал визуальный дизайн формы и крой. А Вальтер Хек создал большую часть символики.

В 1935 году в Париже, Лондоне и Нью-Йорке мужчины носили пиджаки с сильно приталенной талией, широкими плечами и длинными лацканами. Немцы просто перенесли этот гражданский силуэт в армию. Ни одна другая страна этого не сделала. Британцы, американцы и советские оставались в «мешковатом» крое 1910-х. Немецкий солдат 1939 года выглядел так, как будто только что вышел из ателье на Savile Row. До 1935 года в немецкой армии был только стоячий воротник — жёсткий, высокий, душит в жару. Дибитч ввёл мягкий отложной воротник 5,5 см высотой — впервые за 150 лет! Это сразу сделало форму визуально «гражданской» и дорогой. Цвет Feldgrau M35/M40 не случайный. В 1934–1935 годах проводились десятки испытаний. Дибитч остановился на холодном серо-зелёном с лёгким голубоватым подтоном. Почему он гениален? Он стройнит фигуру, на солнце даёт благородный стальной отблеск, в тени выглядит почти чёрным — грозно, идеально сочетается с чёрной кожей ремня, серебром погон и красным кантом Waffenfarbe.

Форма получилась шедевром не потому что её делал модный дом, а потому что её создавали талантливые художники в рамках огромного пропагандистского проекта «новая Германия».

Немцы сознательно делали форму, которая должна была выглядеть «современнее, богаче и страшнее», чем у всех остальных. Солдат в этой форме чувствовал себя частью элитарного клуба. Противник — видел перед собой не просто врага, а представителя «сверхрасы» (так задумывалось). И это работало. Даже Черчилль в мемуарах писал: «Немецкие солдаты выглядели чрезвычайно внушительно».

Форма Вермахта и СС — это редчайший случай, когда пропаганда, высокое искусство и военная необходимость сошлись в одной точке. Карл Дибитч взял лучшее из гражданской моды 1930-х, добавил немецкую педантичность и создал вещь, которая через 85 лет всё ещё заставляет людей по всему миру говорить: «Чёрт, как же это красиво…» Поэтому когда в следующий раз кто-то скажет «это всё Хуго Босс» — улыбнитесь и поправьте: «Нет, это Карл Дибитч. А Босс просто хорошо отшил то, что нарисовал гений».