Раннее утро. Пробирающий до костей холод прикрыл шрамы от прошлых сражений толстым слоем инея, расписал немногочисленные стёкла танка причудливыми морозными узорами. Даже на стволе орудия возвышался горб из нападавшего за ночь снега. Казалось, замер весь мир — снег приглушил все звуки, а стужа приковала к месту, заморозила всё, что могло двигаться, даже такие привычные залпы артиллерии стихли, а солнце так и не показалось на небосклоне, надёжно укрытое низкими, свинцовыми, тяжело ползущими тучами.

Казалось, город впереди, давно превратившийся в развалины, вымер окончательно. Ульрих с робкой надеждой поднял бинокль рукой, затянутой в перчатку и оглядел разорванный нескончаемой бойней горизонт. Он был похож на череп старого, давно изъеденного временем мертвеца: уродливое облако на фоне стального неба, некогда стройные ряды домов, превратившиеся в осколки зубов, тут и там зияющие прорехами. И дополняя картину, над городом висело тёмное облако с двумя, будто глазницы, прорехами. Он поморщился — сложно было поверить в то, что это когда-нибудь закончится, но надежда, то робкое, но неугасающее чувство так и не оставило его за все годы выматывающей войны. И словно в насмешку над офицером, в тишине раздался хлёсткий, словно удар плетью, выстрел стаб-винтовки — снайпера начали свою неспешную, ювелирную работу. И тут же в ответ замелькали огоньки ответного огня в развалинах. Неподалёку глухо ухнуло и смертоносный снаряд Василиска понёсся в сторону города. Мир проснулся, ожил, но лишь для того, чтобы вновь умереть, пожрав, сам себя.

— Офицеры, к командующему! — Раздался громкий приказ и Ульрих, опустив бинокль и поправив ремень, направился к штабной палатке.

Совещание было недолгим, лишь скорректировали задачи и порядок выступления, исходя из сообщений разведки. Поэтому вскоре командиры танков спешно доводили информацию до своих подчинённых, а те, в свою очередь, сноровисто заводили остывшие за ночь машины. Вот первый Леман Русс, чихнув дымом, зарычал на холостых. Второй, третий, четвёртый и вскоре всё танки роты, взрывая до земли снег, покрывая его копотью из выхлопных труб, начали неспешно строиться согласно боевому порядку. Вскоре, построение было готово. Моторы на миг стихли и буквально через секунду, повинуясь приказу по воксу, взревели двигателями и понемногу разгоняясь, двинулись вперёд.

Рота, набирая скорость, двигаласяь вперёд к непокорному клочку земли, когда-то бывшему городом. То одна, то вторая машина нарушала чётко, словно бы выстроенный на параде, клин, но тут же выравнивалась, повинуясь команде командира. Стальные, покрытые инеем, угловатые боевые машины неумолимо шли вперёд, игнорируя все неровности изрытой войной земли. И вот началось. Со стороны города мелькнула яркая вспышка одного орудия, второго. Через несколько секунд перед боевым порядком взорвалась земля, образовав новую воронку, ещё одну, ближе. Осколки зазвенели по броне впереди идущих танков. Но те не прекратили движения, не рассыпались в стороны, продолжая всё также ползти вперёд. Орудия пристрелялись и теперь били четко по клину. Вот, одна из машин, получив прямое попадание, содрогнулась всем своим мощным телом, замерла и тут же, чуть присев, подпрыгнула от мощного взрыва — боекомплект. Некогда прекрасное творение механикус Марса превратилось в груду дымящегося, искорёженного металла с нелепо сдвинутой набок башней и беспомощно задранным к безразличному небу стволом. Но клин не дрогнул, не остановился, продолжая ползти вперёд. Лишь ответил залпом по ближайшей точке, мстя за убитого товарища, отвечая железом на железо, размазывая расчёт в кучах мусора и кирпичной крошки.

— Сегодня или никогда! Город будет нашим! — Раздался в шлемофоне Ульриха и командиров других танков рык комиссара. Заминка — это трусость, трусость — это ересь. Император хранит!

Взрывы. Осколки неумолимо бьют по броне, ища слабину. Мехвод маневрирует, нещадно ругаясь. Стараясь увернуться от снарядов, порядок рассыпался, двигаясь вместе, они все выживали поодиночке — у города и его защитников были совсем другие планы относительно сегодняшней битвы. Мехводу вторит наводчик, стараясь в этой круговерти навести орудие и сделать прицельный выстрел. Внезапно танк вздрагивает всем своим громоздким стальным телом. Экипаж внутри оглушает взрыв, даже несмотря на шлемофоны, бросает отдачей на ремни, пристегивающие к боевым местам. Слишком близко. Снова взрыв, ещё ближе! Еще один — дальше, экипаж почти не чувствует его, пронесло. И тут, словно в насмешку, ещё один, прямым попаданием.

Темнота. Ульрих чувствует что-то мокрое на лице. Наверное, это кровь. Но вытереть глаза нет сил, не говоря уже о перевязке. Где-то, так близко, но так далеко, глухо, слышится стон кого-то из экипажа. Прямое попадание. Танк снова вздрагивает, стонет, искорёженным железом и Ульриху кажется словно он медленно падает куда-то. Губы складываются в горькую, кровавую улыбку. Он прикусил губу, язык? Он даже не знает что именно и когда. Зато отчётливо чувствует запах дыма, стылого железа, палёной резины и крови.

— Император хранит! — Шепчет он с горьким разочарованием прозревшего человека и окончательно проваливается во тьму из которой нет возврата. Он вздыхает, глубоко, судорожно, не открывая глаз, напрягается всем телом и тут же расслабляется. Морщины на молодом, но уже исчерченном ими лице разглаживаются. Наконец он спокоен, умиротворён. Наконец он выспится и отдохнёт. Ожидая, когда все братья, с которыми он плечом к плечу присоединятся к нему в безмолвной тьме.