— Степаныч, ну неужели ты не видишь, что мы катимся в глубокую архаику? Мир переходит на водородные двигатели и шеринг-экономику! В Копенгагене мусорные заводы превращают в горнолыжные склоны! А у тебя в подъезде лампочку выкрутили. Это же экзистенциальный тупик, деколонизация сознания необходима нам здесь и сейчас!

Степаныч медленно повернул чутунную голову. На лбу его отпечаталась суровая мудрость поколений, никогда не знавших барбершопов.

— Ты свой Копенгаген сверни трубочкой и засунь в свой этот… как его… подкаст, — густым басом, от которого задребезжали стаканы, произнёс он. — Твой Запад загнивает! Там родитель номер один и родитель номер два вместо нормальной мамы и папы! Они ж там жуков едят! А у нас — Дух! У нас Традиция! У нас, если надо, весь мир в труху! Понял? Мы — оплот!

— Но позвольте! — Владислав аж подпрыгнул на стуле, расплескав раф. — Какая традиция?! Традиция не мыть руки перед едой? Твой «дух» пахнет немытым подъездом и дешёвым табаком! Вы же ментально застряли в девятнадцатом веке! Вы не интегрированы в глобальный контекст, у вас индекс цитируемости нулевой!

— Индекс чего? — прищурился Степаныч. — Ты мне зубы не заговаривай. У нас ракета «Сармат» летает так, что твои глобальные контексты в штаны наложат. Мы — богоизбранный народ. Нам страдать положено ради высшей цели, понял? А ты за доллары Родину продал. Ты ж за смузи родную мать в НАТО сдашь!

Владислав брезгливо поморщился, достал санитайзер и тщательно обработал руки, словно пытаясь смыть саму концепцию многополярного мира.

— Какая пошлость… Какое дремучее, пещерное имперство. Страдание как национальная идея? Серьёзно? Да любой вменяемый урбанист тебе скажет, что без институтов гражданского общества ваша экономика — это просто труба, к которой присосались три олигарха и один прапорщик! Вы ничего не производите!

Степаныч победоносно ухмыльнулся, обнажив золотой зуб, выкованный ещё при Брежневе:

— Мы не производим? Да мы всю Европу на колени поставим, если вентиль перекроем! Они там без нашего газа замёрзнут, лопухами вытираться будут! А вы, либералы, только и умеете, что в коворкингах сидеть да гранты пилить. Что ты руками делать умеешь, а? Вот если завтра апокалипсис, ты кого звать будешь? Своего психотерапевта? Или меня, чтоб я тебе проводку починил?

— Если завтра апокалипсис, — высокомерно парировал Владислав, — я просто релоцируюсь в Лиссабон! Мой капитал — в моей голове и в криптовалюте! Я создаю креативный продукт, я инфлюенсер! А твоя проводка, Степаныч, сгорит вместе с твоим телевизором, из которого тебе двадцать четыре часа в сутки заливают в уши геополитический кисель!

— В Лиссабон он релоцируется… — сплюнул Степаныч. — Кому ты там нужен, чучело? Будешь там полы мыть у своих хозяев американских. Они вас, дурачков, поматросят и бросят. А Родина — она одна! Пусть кривая, пусть косая, но наша! И мы за неё, если надо, в окоп!

— В окоп? — Владислав ехидно приподнял бровь. — Прекрасно. Только почему-то твои вожди детей в окопы не спешат отправлять, они все учатся в Лондоне. Твоя элита покупает виллы на загнивающем Западе, пока ты здесь гордишься величием по цене тридцать рублей за пакет макарон по акции!

Степаныч на секунду завис. Логика Владислава натолкнулась на бетонную стену когнитивного диссонанса, но стена выдержала. Степаныч просто налил себе ещё водки.

— Это… это другое. Это внедрение в тыл врага. Так надо. Разведка.

Владислав торжествующе улыбнулся и открыл твиттер, чтобы написать победный пост о том, как он «разнёс глубинного обывателя фактами и логикой». Пост собрал три лайка от таких же релокантов из Лиссабона.

Степаныч допил водку, шумно выдохнул и включил на телефоне видео с очередным экспертом, который в сотый раз хоронил доллар. Доллар всё никак не умирал, но Степаныч верил.

Они сидели под одной и той же протекающей крышей. Один не видел реальности за схемами идеального европейского рая, другой — за туманом имперского величия. Две параллельные прямые, твердо уверенные, что все вокруг дураки, а истина написана либо в методичке Госдепа, либо в передовице газеты «Завтра».

Буфетчица Клавдия Петровна подошла к столу с мокрой серой тряпкой. Она даже не посмотрела на спорщиков — для неё они были лишь частью неизменного интерьера, вроде щербатого кафеля или гудящего холодильника. Равнодушно смахнув со стола крошки прямо на ботинок Владислава, она повернулась к выходу и крикнула куда-то в пустоту перрона: — Люда! Запирай второй путь, эти двое опять никуда не едут.