К моменту прихода русских берега Оби населяли в основном ханты, которых тогда звали остяками. Жили они небольшими кланами, кочевали по сезону между тайгой и рекой, добывали рыбу, соболя и лосей. Политически это были мелкие княжества, которые то воевали, то торговали друг с другом. Одним из таких местных боссов был князь Бардак, чья крепость и стала точкой отсчета для русского Сургута.

Южнее, в верховьях Оби, обитали селькупы - "остяки-самоеды". У них была своя тусовка под названием Пегая Орда, которая могла выставить до 400 бойцов под предводительством князя Вони. Этот Воня был крепким орешком: давал отпор и русским, и кодским хантам, отказываясь платить налоги (ясак) московскому царю. Это противостояние сыграет ключевую роль в ранней истории города.

Чтобы понять, зачем вообще понадобился Сургут, надо понять логику русской экспансии в Сибирь. Двигателем всего процесса была пушнина. С бородатых времен IX-X веков меха (соболь, бобер, куница) были главным экспортным товаром Руси. Зарубежом ценили их так же, как сейчас нефть. К XVI веку соболя в европейской части выбили под ноль, и взгляды охотников и налоговиков устремились на восток. Покорение Сибири шло не армией, а силами мелких отрядов звероловов и сборщиков ясака.

Ермак разбил хана Кучума в 1582-м, открыв ворота на восток. Но завоевание надо было закрепить: нужны были базы, гарнизоны и административные центры. Здесь стоит отметить, что доходы от сибирской пушнины в XVII веке давали четверть всех доходов казны (!) - такая цифра и объясняет, почему государство вкладывалось в постройку острогов на таких далёких и неприветливых берегах Средней Оби.

Первым блокпостом стал Обской городок, который воевода Мансуров воткнул в 1585-м у устья Иртыша. Но быстро выяснилось, что место так себе: чем дальше продвигались служивые, тем очевиднее становилось, что Обской городок не тянет роль опорного пункта. Нужна была новая крепость, поближе к основным угодьям, где можно стричь ясак.

И вот 19 февраля 1594 года царь Федор Иванович дал письменный наказ Федору Барятинскому и голове Владимиру Оничкову: "идти вверх по Оби и ставить город в Сургуте или Березове". Маршрут был сложным: затариться хлебом и деньгами в Лозвенском городке, забрать казаков в Пелыме, дойти до Тобольска, пополнить отряд и двинуть к устью Иртыша. Обский городок приказали сжечь, а гарнизон и припасы забрать с собой. В Сургуте надо было найти "крепкое место", зачистить территорию и запилить город, привлекая местных остяков к общественно-полезному труду.

Место выбрали на правом берегу Оби, по соседству с базой хантыйского князя Бардака. Строили город двадцать пермских плотников-наемников. К осени 1594-го деревянный острог был готов.

В XVI веке Сургут представлял собой компактную крепость с двумя воротами и пятью башнями. Внутри классический набор: двор воеводы, пороховой склад, тюрьма, амбары и церковь. В 1596-м достроили Гостиный двор, а через год открыли таможню. Крепость стояла на мысе, окруженная рвом, так что подобраться незаметно было бы невозможно.

Первым главой Сургута стал сам Барятинский, родовитый боярин с погонялом "Борец". Вместе с Оничковым они наводили тут порядки и строили вертикаль власти. Судя по всему, прозвище князю дали не просто так - скучать ему в первые годы точно не приходилось.

Молодой острог с самого начала варился в котле постоянного военного прессинга. Местные ханты были не в восторге от новых хозяев. Князь Бардак поначалу вел себя хитро: вроде как союзник, его люди даже помогали строить крепость, но платил он не полный ясак, а льготные "поминки", подчёркивая свою автономию. Это давало повод для торга с воеводами.

Куда более серьезной занозой была Пегая Орда. В 1593 году русские взяли в плен сына князя Вони, Урунку. В 94-м Воня заплатил выкуп и в том же году построили Сургут, на который князь уже точил зуб и планировал рейд в 1598-м. Воня был тёртый калач: уклонялся от налогов и мутил союзы с Кучумом - недобитым сибирским ханом, который даже подкочевал поближе для совместных действий.

Только после того как сургутские казаки разгромили Пегую Орду в 1598 году и основали Нарымский острог, ситуация стала меняться. Основателем Нарымского острога стал сургутский казачий атаман Тугарин Фёдоров. Имя самого Вони исчезает из документов того времени: по всей видимости, он отправился в Вальгаллу в ходе последнего столкновения.

Параллельно шли разборки с остатками банды Кучума. Хан партизанил в степях, кошмарил ясачные волости и уводил население. Угроза была реальной вплоть до начала XVII века. Сургутские казаки работали пограничниками, патрулируя местность и сообщая в Тобольск о каждом передвижении врага.

Ещё одна проблема - бунт потомков Бардака. В 1616-м они решили, что хватит это терпеть: Кинема с братвой (30 человек) "изменили государю" и пошли войной на лояльных остяков. Одновременно начали грабить русские корованы на Оби. Восстание, конечно, подавили.

На протяжении всего XVII века население Сургута болталось на уровне статистической погрешности. В 1625 году перепись зафиксировала 222 человека, а к 1642-му их стало еще меньше - около двух сотен. Эта горстка людей рулила огромным уездом, простиравшимся на сотни километров тайги.

Костяк населения составляли городовые казаки - служилые люди "по прибору", которые тянули лямку 24/7. Они патрулировали стены острога, мотались по уезду, охраняли сборщиков налогов, строили новые форты и возили казну в Тобольск и Москву. Платили им скромно: от 5 рублей с мелочью в год, плюс хлебный паек (8 четвертей холостякам, 11 женатым) и соль.

Жизнь была не сахар из-за климата и проблем со снабжением. Хлеб в Сургуте не рос от слова совсем - мешали "стужа великая и болота" (о суровых климатических условиях на Тюменском севере известно, думаю, всем). Зерно тащили с юга по Оби, что влетало в копеечку. Зато рыбы было много: стерлядь, осетр, нельма - в общем, речная рыба стала основой рациона сургутян.

Воеводы же были птицами высокого полета, присылаемыми из Москвы на пару лет. Списки сургутских начальников пестрят фамилиями топ-аристократии: Барятинские, Долгоруковы, Головины. Они отвечали за всё от сбора ясака до обороны. И, конечно, не упускали возможности пополнить свой карман, пользуясь тем, что до царя далеко, а до Бога высоко.

Как несложно догадаться, вся административная машина Сургута была заточена под сбор ясака. Дань взимали натурой: соболями, лисицами, бобрами, куницами и прочей "мягкой рухлядью" (так на Руси называли меха), которая была вполне себе твёрдой валютой и основой экспорта. Именно пушной промысел диктовал логистику: остроги втыкали там, где было кого доить или где пересекались торговые пути.

Платить ясак были обязаны все мужчины от 15 лет. Размер налога зависел от волости и варьировался от одного до двенадцати соболей с носа. За неуплату или утайку пушнины можно было получить кнутом. Долги не прощались, а плюсовались к следующему году, загоняя должника в кабалу. Взамен ясачное население получало вотчинное право на свои охотничьи угодья.

Собранный ясак складировали в государевых амбарах, а потом этапировали в Тобольск и далее в Москву, в закрома Сибирского приказа. Параллельно с государственной машиной работали частники: вольные звероловы скупали пушнину у местных напрямую, конкурируя с казной и создавая вечную головную боль воеводам, которые пытались этот теневой рынок прикрыть.

Около 1597 года в Сургуте открыли таможню, которая проработала до середины XVIII века. Штат состоял из головы и целовальников, которых выбирали на год из посадских людей. Они досматривали грузы, оценивали товар и стригли пошлины. Через Сургут шел весь транзит по Оби. Заглядывали и бухарские купцы, главные посредники в торговле с Востоком, менявшие свои ткани и металл на сибирские меха.

В 1635 году у города появилась официальная печать с дизайном, который говорил сам за себя: "две лисицы, меж ими соболь". Вся экономическая суть города, сжатая в один геральдический символ.

Сургут был важным пунктом для экспансии: именно отсюда стартовали экспедиции, которые потом основали другие города. Сургутские казаки, двигаясь вверх по Оби, запилили Томск. Также из Сургута вышли отцы-основатели Нарыма (1598) и Кетского острога (1602). Местные служилые люди засветились везде: в Енисейске, Илимске, Туруханске, Якутске и даже в походах на крайний северо-восток Азии. Они служили в гарнизонах по всей Сибири, добывали соль, конвоировали ссыльных и возили казну в столицу.

В общем, маленький острог с населением в пару сотен человек стал трамплином для освоения гигантской территории от Западной Сибири до Тихого океана. Казаки, уходившие в экспедиции, часто оседали на новых местах, создавали семьи с местными женщинами и давали начало популяции сибирских метисов, которые позже стали костяком старожильческого населения.

А ещё с самого старта Сургут зарекомендовал себя как отличное место для ссылки. Сначала сюда ссылали буйных казаков, чтобы закрепить русское присутствие в регионе. В конце XVI века на стройку острога пригнали более сотни человек, включая черкасов. Впоследствии список гостей пополнялся после каждого серьезного кипиша в стране. После Томского бунта 1648 года сюда поехали его участники. После восстания Разина - его подельники. Ссылали старообрядцев, которые не оценили реформы Никона. Плюс куча военнопленных вроде поляков и шведов.

Вся эта разношерстная публика добавляла колорита в скучную жизнь острога. Пленный швед или польский шляхтич, кукующий в избе на берегу Оби - буквально персонаж для книги! Многие из них приживались, женились и становились своими. Так что Сургут ещё за много лет до освоения здесь нефти можно было назвать плавильным котлом.

Деревянный город горел как спичка. В XVII-XIX веках Сургут выгорал под ноль с завидной регулярностью. В 1712 году сгорел полностью, через шесть лет отстроили заново с новым острогом. Потом стены из сруба заменили на частокол. В 1840-м снова пожар: минус 83 дома, церковь и все официальные постройки. Пожары в те времена были не столько катастрофой, сколько частью жизненного цикла. Город горел, его строили заново, иногда меняя планировку.

Когда в XVIII веке соболя в окрестностях выбили под ноль, а торговые караваны свернули на юг, Сургут начал стремительно терять свое значение. К концу столетия он превратился в тихий провинциальный городок, прочно забытый на окраине империи. Город ушел в глубокую спячку почти на два века, пока в 1960-х под местными болотами не нашли сотни нефти.

Собственно, именно поэтому древних построек в Сургуте днем с огнем не сыщешь. Постоянные пожары и два века забвения сделали свое черное дело: от исторического наследия остались только летописи да археология. Современный облик города - это на 99% продукт бурного XX века. Зато для любителей истории запилили музейный комплекс "Старый Сургут", где попытались воссоздать внешний вид того самого раннего деревянного острога:

И вот таким Сургут стал теперь, спустя 432 года после даты его официального основания:

Такие дела!

В первой половине 60-х Тюменская область была по сути гигантским аграрным регионом, где рулили традиционные виды хозяйства. Ханты-Мансийский округ славился в основном лесоповалом и рыбным промыслом. Строительная база региона катастрофически плелась в хвосте, являясь тем самым узким местом, которое тормозило любое промышленное и гражданское строительство.

Просто вдумайтесь в цифры: потребность строителей в сборном железобетоне в Тюменской области в 1960 году составляла около ста тысяч кубов, а местные заводы совнархоза и облисполкома могли реально дать лишь тридцать тысяч. Эта чудовищная пропасть между спросом и предложением красноречиво показывала глубину проблемы.

Уровень индустриализации строительства в регионе был так себе. Если в среднем по Союзу в 1959 году на миллион рублей строительно-монтажных работ расходовали 175 кубов сборного железобетона, то в Тюменской области этот показатель еле-еле доползал до 59. Местные конторы, подведомственные облисполкому, вообще забили на железобетон и строили дедовскими методами.

Большинство областных строительных организаций имели технический уровень ниже плинтуса и по факту были кустарными или полукустарными предприятиями, давно отжившими свой век. Денег на апгрейд и новые объекты тупо не хватало, поэтому куча ранее действующих производств стояла законсервированной.

Символом всей этой безнадеги стали несколько крупных объектов, которые должны были стать фундаментом местной стройиндустрии, но превратились в долгострои. Трест "Тюменьгорстрой" еще с 1954 года пытался создать завод сборного железобетона, но к началу 60-х он так и остался недостроенным. С 1962 года строили Промбазу № 1 в Тюмени, которая должна была производить железобетон и панели для жилья. Но в 1962-1964 годах на нее выделяли жалкие 20% от сметы, а о том, чтобы сдать ее в восьмой пятилетке (1966-1970), речи даже не шло.

Деревообрабатывающий цех в Тюмени, рассчитанный на переработку 20 тысяч кубов леса в год, шесть лет стоял законсервированным, потому что не выделяли средств. По той же причине заморозили стройку Тюменского керамзитового завода и базы стройиндустрии в Тобольске. Тюменский совнархоз в 1961 году даже заказал проект стекольного завода, но за семь лет к его постройке так и не приступили.

Все эти недострои наглядно показывали хроническое недофинансирование региона из-за тогдашней недооценки промышленного потенциала этих земель.

Стройка требует высококачественные заполнители, щебень, гравий и песок, в промышленных масштабах. Добыча и переработка нерудных материалов в Тюменской области находилась тогда на настолько низком техническом уровне, как будто она застряла где-то в эпохе раннего индустриального развития.

Имеющиеся карьеры в Свердловской области по факту являлись полукустарными предприятиями, продукция их была дорогой. Щебень поставлялся на стройки области несортированным по фракциям, смешанным с остатками земли и глины. Гравий и песок содержали примеси других пород, что существенно снижало качество получаемых строительных конструкций. А главное - объемов не хватало! В 1960 году всем стройкам Тюменской области требовалось 640 тысяч кубов камня, щебня и гравия, но местные производители могли закрыть эту потребность на пятьдесят процентов.

Серьезнейшей головной болью было и отсутствие нормальных кадров: рабочих с прямыми руками, толковых инженеров и техников было значительно меньше, чем требовалось. На 1 мая 1959 года в стройиндустрии Западно-Сибирского совнархоза числилось полторы тысячи человек, но инженеров и техников среди них было всего 93. А план на 1960 год был так вообще доставляющим: планировалось отправить на север Тюменской области всего 17 инженеров и 15 техников. С такими силами осваивать тайгу и болота Югры и ЯНАО (а просторы там нешуточные) было бы, мягко говоря, нелегко.

Поняв, что ситуация критична, государство начало действовать. Совет Министров РСФСР выпустил постановление от 16 сентября 1964 года "О мерах по оказанию помощи в освоении нефтяных месторождений в Тюменской области", где настоятельно потребовал от всех совнархозов, министерств и исполкомов начать реально помогать в обустройстве нефтяных районов. Главный посыл: обеспечьте стройку материалами и оборудованием, и чтобы всё было вовремя!

Во исполнение этого приказа на реках Сибири, в городах Новосибирске, Томске, Омске, Тюмени, Тобольске и Лабытнангах сооружались базы материально-технического снабжения с подъездными железнодорожными путями, причальными сооружениями и автотранспортными участками. В общем, создавалась мощная логистическая сеть, чтобы переварить тот поток грузов, который должен был хлынуть на Север.

На 1965 год Минстрой РСФСР запланировал поставку в Тюменскую область 60 тысяч кубов сборного железобетона и деталей для домов. А к 1968 году по плану межрегиональных поставок в регион должны были завезти аж 100 миллионов кирпичей. По таким числам можно оценить, насколько грандиозный строительный бум там намечался.

Когда началась работа по освоению месторождений, выяснилось, что производственно-технологический потенциал объединения Сургутнефть был крайне скромным. Его составляли два нефтепромысла на Усть-Балыкском и Мегионском месторождениях, цех научно-исследовательских и производственных работ, строительный участок с двумя прорабскими участками в Сургуте и Нефтеюганске. Эти скромные силы явно были недостаточны для реализации столь масштабной работы на крупнейших в стране месторождениях.

Но в Сургуте случилось маленькое чудо взаимовыручки. Нефтяникам подставили плечо геологи и даже работники рыбокомбината. Местные кулибины в своих мастерских налаживали оборудование для добычи, рыбники отдали нефтяникам несколько домов, райпромкомбинат подкинул досок, а речная пристань вообще пожертвовала здание речного вокзала под жильё. Совхоз "Юганский" пустил управленцев в свою контору. Даже простые жители Сургута не остались в стороне и пускали новосёлов к себе пожить!

Однако в 1964 году развернуть бурение на полную катушку так и не вышло. Усть-Балыкской конторе бурения, где был основан первый нефтяной промысел, задание по бурению оказалось не по силам из-за тяжелейших бытовых условий. У нефтяников даже не было конторы, а у начальника промысла не было письменного стола. Строители из Уфы тоже встретились с проблемами - зимой рабочие жили в палатках и балках, на своей шкуре испытывая всю гостеприимность сибирского климата. Мегионский промысел, который в августе 64-го отпочковался в самостоятельное управление "Мегионнефть", до конца года так и не смог начать бурить, увязнув в тех же проблемах.

Строительное управление № 9, которое создали на базе сургутского прорабского участка, должно было тащить на себе стройку заводов, жилья и социалки одновременно. По началу не получилось: план по промстрою на 1964 год выполнили на 30,7%, а по культурно-бытовым объектам вообще 8,7%. Причина такого фейла банальна: опять же, не хватало людей. В июле 64-го в СУ-9 работало всего 500 человек, что для заявленных масштабов было каплей в море. Чтобы хоть как-то вывозить программу, нужно было срочно удвоить штат.

Кадровый голод на стройках области был хроническим и повсеместным. Нехватка рабочих рук, инженеров и техников превратилась в узкое место, сдерживающее весь процесс развития региона.

Весьма интересный нюанс освоения Западной Сибири - вынужденная инверсия логики. По уму, сначала надо вложить кучу денег, построить базы, дороги, жилье, а потом уже качать нефть. Но получилось-то наоборот!

В ХМАО и на всем Тюменском севере начали добычу, не подготовив перед этим инфраструктуру. Порты, дороги, ЛЭП, аэропорты и дома для людей строили не до, а после или иногда вместе с нефтяными вышками. Получился замкнутый круг: качать надо уже вчера, а условий для этого пока ещё недостаточно. Инфраструктуру рожали в муках, в спешке и часто с большим опозданием, героически преодолевая трудности.

Становилось понятно, что проблема формирования в структуре Западно-Сибирского нефтегазового комплекса современной строительной отрасли промышленности является актуальной - собственно, из всех этих трудностей были сделаны правильные выводы. По сути, в шестидесятых государству предстояло в ускоренном режиме создавать такую индустрию с нуля. В итоге благодаря дикому энтузиазму людей все эти препятствия были снесены, хоть и с некоторым опозданием, но. За пару десятилетий в Западной Сибири с нуля подняли энергетическую базу огромного масштаба и возвели с нуля целые города. Такие дела!

Сургут основали в далеком 1594 году как военную базу, острог для контроля над территориями, набитыми пушниной. В те времена это был стратегический форпост Руси. Пушнина в XVI-XVII веках была круче биткоина: соболя и прочие шкурки стоили очень дорого и котировались во всей Европе. Местные ханты и манси платили ясак, и Сургут был главным хабом по сбору ясака. Во второй половине XVII века город был значим: торговля кипела, экспедиции уходили на восток. Но история любит обламывать города, сидящие на одном ресурсе а ведь нефть когда-то тоже кончится. Когда торговые пути сместились на юг (в Тюмень, Тобольск, Томск), Сургут начал сдавать позиции. К концу XVIII века он потерял статус центра, а в XIX веке превратился в забытую богом провинцию, где ничего не происходило.

Весь XIX век Сургут прозябал в забвении. Пока остальная Россия развивалась, строила ЖД и заводы, Сургут курил в сторонке. Тут жили суровые рыбаки, охотники и крестьяне, которые приспособились к местным условиям. Город превратился в живой музей провинциального быта XVIII века, откуда местные так и не смогли выбраться в современность.

В революцию и Гражданскую Войну Сургут пережил потрясения, как и другие города СССР, но на выходе он так и остался захолустьем. В 30-х тут запилили рыбоконсервный завод (очень значимое предприятие как для Сургута, так в годы Великой Отечественной Войны для всей страны), но в крупный промышленный центр Сургут всё ещё не превратился. Главная проблема была, конечно, в географии: город находился вдали от всех путей, добраться туда было тем ещё испытанием.

Так каким же Салманов увидел Сургут?

С точки зрения статистики население было мизерным, пара тысяч человек. С жильем всё было не очень: рабочие местного рыбозавода ютились в холодных бараках и землянках. Фонд состоял из дерева чуть более, чем полностью. С коммуналкой ситуация обстояла не лучше: электричество на Черный Мыс провели только в 1954 году, за три года до приезда Салманова.

Транспортная система была примитивной. Это была по сути допромышленная эпоха. "Как выяснилось, транспорт мощностью в одну лошадиную силу был самым распространённым в Сургуте. Автомашины здесь совсем не водились" - писал впоследствии Салманов. Конечно, это было преувеличением: машиннотракторная станция существовала с 1940 года, первый грузовик ЗИС-5 появился в 1952-м, но суть была верна. Автомобилей было мизерное количество, и они были заняты на самых критических работах. Так что лошади были основным средством передвижения. Санные пути в зимнее время, водные маршруты в летнее. Речной транспорт был основным способом доставки грузов.

Когда Салманов высадился в Сургуте, ему нужно было как-то мотаться по огромной территории, контролируя геологоразведку, разбросанную на сотни километров. Фарман не растерялся и пошел в ближайший колхоз "Верный путь", где прикупил себе коня Казбека. Это был настоящий боевой скакун, заточенный под дальние переходы. По словам самого Салманова, он наматывал на нем по 200 км в день!

Когда Фарман Салманов впервые нарисовался в райкоме партии в июне 1957 года, его встретили, как я писал выше, прохладно. Но Салманов умел договариваться, поэтому и пошел на разумный компромисс. На совещании с местными управленцами пришли к следующему: в центре мы вам места не дадим, чтобы не мешать развитию города, поэтому можете поехать на окраину, на восточный конец Черного Мыса. Салманов позже вспоминал, что они выбрали площадку в конце мыса и получили добро на застройку.

Салманов согласился на изоляцию, его экспедицию отселили от основного города. Это был результат недоверия. Но Фарман понимал, что лучше синица в руках, чем журавль в небе, и согласился. В итоге в сентябре 1957 года в Сургут высадился основной десант геологов, полсотни человек с техникой из Кузбасса, и работа закипела.

К слову, Фарман Курбанович прибыл в Сургут не с пустыми руками. В его распоряжении был штат из 50 специалистов и рабочих, а также нехилый по местным меркам автопарк: грузовики, бульдозеры, экскаваторы и дизель-генераторы. Для Сургута образца 1957 года это выглядело очень даже эпично. Было ли этого достаточно? Таки нет!

Через несколько лет, в 1964, в Сургут нагрянул большой босс из Главтюменнефтегазстроя Александр Барсуков. У него были чрезвычайные полномочия и безлимитный бюджет, но даже он выпал в осадок от увиденного: "Есть такой город Сургут. Теперь это город. Тогда там было три лошади, один самосвал и тридцать четыре или тридцать пять человек. Условия снабжения были тяжелейшими. Например, кислород для газосварки приходилось возить за полторы тысячи километров из Томска и Новосибирска"

И это в 1964 году, когда государственная машина уже раскрутилась и бросила много усилий на освоение и добычу сибирской нефти. Что же говорить о 1957, когда в Сургут прибыл Салманов?

Салманов рассчитывал опереться на местную экономику. План был прост и логичен: скрестить строительные мощности Сургутского района с техникой, которую он притащил из Кузбасса. Гладко было на бумаге, но вспоминаем: строительной индустрии в Сургуте тогда особо как-то и не было. Райпромкомбинат, который по идее должен был производить окна, двери и прочие столярные изделия, работал неудовлетворительно. В 57-м году, когда стройка задыхалась без материалов, комбинат не смог выдать даже необходимый минимум.

С кирпичным заводом была та же ситуация. Кирпич, основа любой стройки, производился в гомеопатических дозах. Приходилось тащить кирпич из Ханты-Мансийска, а это несколько сотен км по воде или зимнику, что делало доставку непредсказуемой.

Местный бюджет был бедным, так что рассчитывать на него было нельзя. В документах фигурирует цифра в 4 миллиона рублей, выделенных на обустройство поселка в 57-м году. Звучит солидно, но это были плановые расходы. Реальные расходы Салманова, чтобы хоть как-то запустить процесс, превышали эту сумму в разы.

Место, которое щедро выделили Салманову на восточной окраине Черного Мыса, представляло собой хрестоматийное, эталонное болото. Кусок земли, заросший глухим лесом, покрытый метровым слоем мха и перепутанный корнями. Строить здесь было невозможно совсем. Первым делом пришлось заниматься жесткой мелиорацией и осушать это болото.

Отряд рабочих взялся за дело с энтузиазмом. Они копали дренажные каналы, прокладывали лежнёвки (о них тоже был отдельный пост), валили деревья вручную и на пилораме, корчевали пни. Потом рыли траншеи под водопровод и паропровод, укладывали трубы с обязательным утеплением, ибо север ошибок не прощает. Установили резервуар для воды, протянули ЛЭП. Вся эта движуха требовала жесткой координации и контроля качества, и тут на сцену снова выходил Салманов.

По воспоминаниям соратников, Фарман умудрялся совмещать несовместимое: одной рукой он рулил геологоразведкой (своей основной работой), а другой лично работал прорабом на стройке поселка. На планерках он сам расставлял людей по задачам, сам следил за качеством исполнения. Вокруг него собралась настоящая команда из мастеров с прямыми руками. Например, одними из лучших считались пилорамщик Я. К. Фрайденберг, плотники С. В. Пидру и И. С. Шевчук.

Первыми капитальными постройками стали не жилые дома, а объекты жизнеобеспечения: дизельная электростанция и пилорама. ДЭС питала поселок током, а пилорама гнала доску и брус для стройки. Салманов смекнул, что в тайге глупо ждать кирпич из центра, когда кругом полно леса. Свое производство делало экспедицию независимой от внешних поставок.

Параллельно начали рубить жилые избы. Строили по старинке, но надежно: толстые бревна, мох в щели, русская печь.

К февралю 1958-го, всего через пять месяцев после высадки, в городке нефтяников уже нарисовались две улицы: Новая и Сосновая. Там поселились первые 19 семей. В первый сруб въехала многодетная семья дизелиста Евгения Демина и его супруги Марии Григорьевны. Это был символический момент - первая семья в новом городе, так-то!

А ещё Салманов заключил договор о соцсоревновании с коллегами из Александровской партии Томской области. Суть спора была чисто деловая: кто круче и быстрее построит жилье и выполнит производственный план. В 1959 году подвели итоги: план по стройке домов перевыполнили на 153%, а по вводу жилья в эксплуатацию аж на фантастические 243%. EPIC WIN!

Еще одна любопытная история: было желание построить общепоселковый клуб, но средств на него не выделили. Вместе с Сургутским райкомом партии Салманов объявил строительство клуба "народной стройкой". В переводе с партийного на русский это значило: стройте сами в свободное от работы время на энтузиазме. Зато этот статус давал легальную возможность привлечь людей, технику и материалы, которые иначе были бы недоступны. Народ идею поддержал. Работяги приходили после смены, другие конторы подкидывали стройматериалы. В итоге к майским праздникам 59-го клуб торжественно открыли. Для крошечного поселка из 19 семей это был настоящий праздник!

Вообще, масштабы строительства были мощными. Был план построить 5 тысяч квадратов жилья, но Салманов удвоил ставку, замахнувшись на 10 тысяч метров. И не просто замахнулся, а сделал. Помимо квартир, по его инициативе выросли:

1. Общага для нефтяников

2. Тот самый клуб на 150 мест

3. Столовая

4. Детский сад

5. Гараж с мастерской

6. Контора экспедиции

Мало того, Салманов вписался еще и в реконструкцию Затонской начальной школы в центре Сургута. А в 59-м Юганской экспедиции вообще поручили миссию невыполнимую: начать стройку аэродрома под самолеты Ли-2. И всё это в условиях тотального дефицита материалов, техники и денег.

Для Сургута аэропорт был жизненной необходимостью: всё таки кругом глухая тайга, до Москвы три тысячи вёрст, до ближайшего крупного города две. Грузы по реке можно возить только три месяца в году, пока навигация открыта. Зимой река встает, а зимники это отдельное приключение. В таких условиях только самолеты могли обеспечить быструю доставку людей и оборудования, потребность в которых росла с открытием новых месторождений в Югре.

Салманов вместе с инженером Петром Коровиным задумали не просто грунтовую полосу для кукурузников, а нормальный аэродром, способный принимать тяжелые борта. Проект был дерзким и инновационным: предлагали намывать полосу водой зимой, замораживая ее и расширяя площадь. Дешево, сердито и креативно.

Но бюрократическая машина сопротивлялась. Уральское управление гражданской авиации завернуло проект, придравшись к уклону полосы и розе ветров. Попытка перенести аэропорт в залив Оби разбилась о сопротивление Минрыбпрома.

Несмотря на палки в колесах, Салманов и Коровин не сдались и продолжили пробивать идею капитального аэропорта во всех кабинетах. Стройка все-таки началась и шла бодро, пока Фарман был на месте.

Но в 1964 году Салманова перевели на другой участок, и без его пинков дело сразу заглохло. Уже в сентябре 1964 года бюро Сургутского районного комитета КПСС вынесло решение, в котором констатировалось: "Работы по расширению аэропорта ведутся крайне медленно. Руководство аэропорта... а также руководство СУ-2 и НПУ безответственно отнеслись к выполнению решения бюро обкома партии. До последнего времени работы по расширению аэропорта были поставлены на самотёк, конкретно этими работами никто не руководил и не контролировал".

Тем не менее аэропорт в итоге достроили. А в 2019 году, спустя полвека, воздушной гавани официально присвоили имя Фармана Салманова.

К моменту отъезда Салманова из Сургута в 1964 году город реально преобразился. На окраине Черного Мыса вырос полноценный поселок с инфраструктурой, но главный вклад Фармана Салманова заключался не в количестве сданных квадратов. Его заслуга в том, что он доказал: Сургут это перспективная локация, из которой можно сделать современный город.

Когда сюда приехал Александр Барсуков, работа по развитию Сургута продолжилась более высокими темпами. Из глухой деревни на пару тысяч жителей Сургут эволюционировал в индустриального гиганта, где сегодня живет почти полмиллиона человек.

Тут мы видим классический пример роли личности в истории. Салманов был тем самым человеком, который благодаря навыкам, организаторским способностям и людям в команде внёс вклад в развитие Сургута (наряду с другими важными для города личностями, чьё имя ныне носят улицы Сургута). Такие дела!

Любопытно, что история этих металлических цилиндров породила свой локальный мем с отсылкой к античности. Десятки тысяч работяг на северах жили, живут и будут жить в этих бочках, и советские журналисты, упражняясь в остроумии, окрестили их "диогенами XX века", намекая на известного греческого философа.

В 1974-1975 годах партия поставила стратегическую задачу: запилить современное, мобильное жилье, которое было бы на голову выше вагон-домов. Первые прототипы бочек в 75-м выкатил ДОЗ-21 (Сокольский деревообрабатывающий комбинат). Но это была только проба пера. После доработки напильником на свет появились легендарные ЦУБ-2М, ставшие стандартом де-факто для всего северного строительства.

В 1978 году прокачанная версия ЦУБ-2М легла в основу первого мобильного жилого комплекса. Полевые испытания показали хорошие результаты, подтвердив, что жить в бочке может не только Диоген.

Что же такое ЦУБ-2М с технической точки зрения? Это цельнометаллическая капсула длиной от 9 до 11 метров и диаметром около 3 метров (стандарт 9,6 на 3,2 метра). Цуб цилиндрический в вакууме использовали для всего подряд: общежитий, квартир для семей из трех человек, медпунктов, бригадных теплушек, бань и санитарно-бытовых пунктов.

Инженерная идея была простой и эффективной: цилиндр! Конструкторы послали прямоугольные формы и сделали ставку на аэродинамику. Благодаря круглому сечению была решена главная проблема: снегу просто негде было скапливаться, он обтекал бочку, и жилище больше не превращалось в сугроб.

ЦУБ символично напоминал термос. Снаружи листовая сталь, потом слой пенополистирола (утеплитель), затем фанера и внутренняя отделка пластиком или деревом. В итоге в морозы внутри тепло, а в жару (которая на севере не менее жуткая, чем мороз) прохладно.

Внешне бочки частенько красили в ярко-красный цвет или зелёный. Внутри все было по фэншую: стеновые панели, фанерный потолок и деревянный пол. Отопление встроили прямо в конструкцию. Трубы шли под полом, так что в этом удивительном жилище был теплый пол - весьма редкий для севера комфорт! Греться можно было как от своего котла, так и подключаться к централизованным системам.

Главным доказательством годности цубиков послужило то, что они реально были хороши при экстремальных температурах. Даже если за бортом -56, внутри могут держаться комфортные +16. Модернизированные версии выдерживали ещё более лютые морозы - даже при -60 температура внутри цубика тоже была весьма тёплой. Для своего времени это весьма крутые показатели.

Под потолком была специальная вентиляция, благодаря которой в жилище не скапливался конденсат. Это тоже было очень важно, так как конденсат в таких условиях мог привести к появлению плесени (а кого порадует плесень?).

По начинке ЦУБ был упакован по полной: встроенная мебель, автономное жизнеобеспечение. Отопление от котла КЧМ-3, горячая вода от электронагревателя. Сверху бак для воды, которую можно было закачать даже ручным насосом, если кончится электричество. В каждом блоке была вода, нагреватель, душ и нормальный смывной унитаз. В сравнении с условиями, в которых когда-то здесь трудились первопроходцы, это был прямо пятизвёздочный отель!

Ну и возвращаясь к главному требованию к проекту - ЦУБики были мобильны до неприличия. Их можно было таскать на полозьях, возить на колесах или вообще перебрасывать вертолётами (коих в той же Югре используют очень много) по воздуху. По извилистым зимникам их тащили гусеничные тягачи, и это было удобно. Ставили эти бочки на сборные железобетонные фундаменты, чтобы не провалились. Цилиндрическая форма, к слову, лучше держала ветровую нагрузку, чем традиционные коробки - такой вот результат работы инженеров.

Все фичи конструкции позволяли создать максимальный комфорт в полевых условиях, а круглая форма обеспечивала надежность при транспортировке по бездорожью, плюс экономила металл и деньги.

Внутри ЦУБов были кухни, прихожие, душевые, нормальные полы и удобная мебель. Стены обшивали деревянными панелями, что добавляло уюта. Мебель была встроенная: откидные полки, столы, шкафы etc. Обязательно была входная зона (как тамбур!), которая отсекала жилое пространство от морозной улицы, чтобы холода не проникали в цубовский домашний уют.

Интерьер каждый мог допилить под себя. Обустройство лежало на плечах жильцов, так что каждый креативил как мог. Тащили габаритную мебель, вешали занавески, расставляли цветы в горшках и даже ставили телевизоры. Получалось вполне себе домашнее гнездышко.

Были и военные версии ЦУБов - они были полностью готовы к заселению сразу с завода, имея внутри все необходимое, включая сантехнику и даже электроплиту.

До того как появились ЦУБ-2М, народ ютился в балках и вагончиках, которые по комфорту уступали будущим цубикам. Ну а когда на Севере появились цубики, желающих жить в прямоугольных коробках резко поубавилось. Народ проголосовал ногами за цилиндры, что как бы намекает на то, что апгрейд был существенным.

Самое интересное, что в бочке раньше можно было даже официально прописаться, но вот другие плюшки Жилищного кодекса жильцам не светили. Поскольку имущество считалось движимым, признать его аварийным или ветхим было нереально.

В цубиках жили все кому не лень: полярники, геологи, строители БАМа. Часто прямо там, в этих железных банках, люди находили свою любовь, женились и даже заводили детей, не отходя от производства. В общем, наряду с деревянными многоквартирными домами (которых и сегодня полно в том же Сургутском районе) цубы стали символами быстрорастущих северных посёлков и городов.

Конечно, без недостатков не обошлось. Главный баг конструкции вылезал летом: на солнце металлическая обшивка раскалялась так, что цубик мог превратиться в натуральную духовку. На особо северных территориях, где есть полярный день (когда солнце светит 24/7), нужно было затенение. С мобильностью тоже был нюанс: если бочку уже поставили на грунт и обжили, то переезд становился той ещё головной болью, требующей кучи времени и сил на разборку и подготовку.

Со временем на северах начала появляться нормальная инфраструктура, по итогу к началу 90-х острая нужда в таких времянках отпала: нефтеграды типа Сургута и Нижневартовска мутировали в полноценные мегаполисы с капитальными домами, а великие стройки вроде БАМа подошли к финалу. Хотя цубики планировалось использовать и дальше для самых лютых медвежьих углов, официально производство прикрыли в 1990 году.

После развала Союза многие капсулы остались в строю. Жилые цистерны иногда можно встретить на дачных участках или в качестве придорожных ларьков. В посёлке Тазовский (ЯНАО), например, семья коренных жителей из 11 человек переехала в цубик из чума и долгое время в нём жила. Доставляет и вид цубика, имеющего свой адрес и припаркованную рядом иномарку - лет пять назад такое обнаружилось в Салехарде:

ЦУБ-2М это, без преувеличения, легендарный артефакт советской инженерной мысли и такой же символ покорения Севера, как и знаменитые деревянные бараки. В этих железных цилиндрах кипела жизнь. В тесноте, да не в обиде, народ строил города, заводил семьи и писал историю освоения самых суровых уголков планеты, доказывая, что человек может приспособиться к чему угодно. Такие дела!