Иван понёс. Лягушка плыла впереди него в банке, как адмирал на флагмане.

Гинеколог Тамара Степановна оторвалась от карточки и посмотрела на банку. Потом на Ивана. Потом снова на банку.

— Добрый день, — сказала лягушка. — Прошу прощения за форму прибытия, но муж настоял на банке. Я предлагала ведро, в ведре просторнее, но Ваня сказал, что в ведре несолидно. Ваня у меня вообще щепетильный к форме.

Тамара Степановна сняла очки. Протёрла. Надела.

— Присаживайтесь, — сказала она машинально, потому что за двадцать восемь лет практики это слово вылетало само, независимо от того, кто перед ней.

— Спасибо, я постою, — ответила лягушка. — Точнее, поплаваю. Ваня, поставь банку на стол. Только ровно. Ваня, я сказала — ровно. Ваня.

Иван поставил банку и сел на стульчик. Сложил руки на коленях. Смотрел в пол.

— Фамилия?

— Дурак, — сказала лягушка. — Это по мужу. Девичью я опустила, она у меня сложная, через дефис, а в карточках всё равно перевирают. Будем как Ваня.

— Имя?

— Василиса Премудрая. Можно без «Премудрая», в анкетах не помещается.

Тамара Степановна записала. Рука действовала отдельно от головы, и это её спасало.

— Жалобы?

— Жалоб как таковых нет, — сказала лягушка. — Есть состояние. Состояние я бы охарактеризовала как «приятное и ожидаемое». Я беременна, Тамара Степановна. Мы пришли становиться на учёт.

— Беременны.

— Беременна.

— От кого?

В кабинете повисла пауза. Иван втянул голову в плечи. Лягушка медленно повернулась к нему всем корпусом и посмотрела долгим многозначительным взглядом. Иван покраснел до корней волос.

— От мужа, естественно, — сказала лягушка. — Я, Тамара Степановна, женщина старого закала. У меня других вариантов нет и не предусмотрено.

— Я понимаю, но…

— Что «но»? Тамара Степановна, я вас умоляю. Ваня у меня мужчина серьёзный. Ваня у меня — и это я говорю не как жена, а как объективный наблюдатель — мужчина, на которого можно положиться во всех смыслах. Во всех. Вы понимаете, о чём я.

— Лапонька, — пискнул Иван.

— Молчи, Ваня. Я разговариваю с врачом.

Иван замолчал.

— Я к чему это говорю, Тамара Степановна. Я это говорю к тому, что у Вани, при всей его внешней простоте, есть внутренний стержень. И этот стержень, как бы это сформулировать поделикатнее…

— Не надо деликатнее, — быстро сказала Тамара Степановна.

— Хорошо, не буду. Скажу прямо: Ваня справился. Ваня справился там, где не справлялись поколения царевичей. Поколения, Тамара Степановна. Я была лягушкой одиннадцать лет. За одиннадцать лет ко мне в болото приходило, не побоюсь этой цифры, сорок шесть кандидатов. Сорок шесть. Все с луками, все с гербами, все с амбициями. И ни один не справился.

— Лапонька, ну зачем.

— Ваня, помолчи. Сорок шесть, Тамара Степановна. И тут приходит Ваня. Без лука. Без герба. С одной только стрелой, и ту, честно говоря, он запустил случайно, целился в утку. И вот результат.

Лягушка деликатно указала лапкой на собственный живот. Живота не было видно, потому что она была лягушкой, но жест был понятен.

— Так почему вы не превратились? — спросила Тамара Степановна. Сама не поняла, как этот вопрос вырвался. Сказался стаж.

— А зачем? — удивилась лягушка.

— Ну, обычно… по сюжету…

— Тамара Степановна, давайте начистоту. Превращение в царевну — это что? Это, по сути, награда мужу за то, что он не разочаровал. Так?

— Допустим.

— А Ваня меня не разочаровал. Ваня меня, наоборот, очаровал. И превращаться в царевну — значит обесценить Ванин подвиг. Мол, ты молодец, держи блондинку, лягушка тебе больше не нужна. А я так не могу. Я женщина принципиальная.

— Лапонька…

— Ваня, я последний раз прошу. Дай я с врачом договорю.

Иван закивал и снова уставился в пол.

— Кроме того, — продолжила лягушка, — представьте чисто бытовую сторону. Я превращаюсь в царевну. Прихожу в Ванину избу. Что я там буду делать? Ставни у нас перекошены. Печь дымит. Корова одна, и та с характером. Царевне там делать нечего. А лягушке — в самый раз. Я и в кадке поплаваю, и комара поймаю, и Ване настроение подниму. Все при деле.

Тамара Степановна записала в карточку «многоплодная». Потом дописала «вероятно». Потом дописала «очень».

— Срок?

— Около двух недель, — сказала лягушка. — Считаю с четверга. В четверг Ваня вернулся с покоса. Дальше, я думаю, подробности излишни.

— Излишни, — согласилась Тамара Степановна.

— Ваня, кстати, — лягушка снова повернулась к мужу, — расскажи Тамаре Степановне, как ты вернулся с покоса.

— Лапонька, не надо.

— Надо, Ваня. Врач должен знать анамнез.

— Ну, вернулся.

— И?

— И всё.

— Ваня у меня скромный, — пояснила лягушка Тамаре Степановне. — Это, между прочим, редкое качество. Большинство мужчин на его месте уже бы пол-села оповестили. А Ваня молчит. Ваня у меня — кремень. Я бы даже сказала, гранит. Если бы граниту было свойственно краснеть.

Иван покраснел сильнее.

— Ставим на учёт, — сказала Тамара Степановна.

— Ставьте, — кивнула лягушка. — И, Тамара Степановна, у меня одна просьба. На УЗИ запишите нас пораньше. Не из любопытства, а из соображений хозяйственных. Если будет больше тысячи, Ване придётся достраивать сарай. А лес сейчас сырой, ему сохнуть три недели.

— Запишу.

— И ещё. Витамины выписывайте человеческие. Я их всё равно пью. Лягушачьих нет в природе, а если бы были, я бы их не пила из принципа.

— Из какого принципа?

— Из принципа достоинства, Тамара Степановна. Я, может, и в банке, но я Премудрая. Это, знаете ли, обязывает.

Иван взял банку. Прижал к груди. Аккуратно, чтобы не взбалтывать. Лягушка устроилась поудобнее.

— До свидания, — сказала она. — Ваня, дверь.

— Открываю, лапонька.

— И не «лапонька».

— Прости, Василисонька.

— Так лучше.

Они вышли. Тамара Степановна посидела минуту, налила воды из графина, выпила. Налила ещё. Потом взяла карточку и в графе «отец ребёнка» твёрдой рукой написала: «Дурак И».