Я люблю наблюдать, как едят мои животные. Это чувство глубокого удовлетворения: накормил — и вот они, мои подопечные, сытые, довольные, деловито жуют. Козы и овцы у кормушки едят сено, и стоит глухой, плотный хруст. Этот звук говорит о многом: животные здоровы, их зубы стачиваются, сено хорошее, сухое. Звук хруста ассоциируется со свежестью: отсыревший сухарь не хрустит, вялый огурец — тоже. Сырое, плесневелое сено тоже не издаёт этого звука.
Приятный звук (а исследования подтверждают, что человеку действительно приятен хруст) накладывается на удовлетворение от мысли: «В моём хозяйстве всё хорошо, мои овцы сыты». И мне очень приятно смотреть по утрам, как козы с овечками жуют сено, и слышать этот простой, но сочный хруст.
Такие мелочи складываются в уютный сельский быт. Их ещё много, и о некоторых ещё будут разговоры..
Вишня за трапезой
Овечки у кормушки
Всех вместе за кормом пока не получается сфотографировать, им очень интересно, что я делаю и они по очереди подходят нюхать телефон и пробовать на вкус мою рубашку.
Кто забирался на сеновал, тот помнит этот запах — сладкий, тёплый, чуть с ванилью. На лугу трава так не пахнет. Этот дух приходит, когда её скосят и она сохнет, и дают его несколько трав разом. Одна из них растёт у любой дороги: донник, с мелкими жёлтыми или белыми цветками в длинных кистях.
Донник лекарственный у дороги.
Старые наши справочники донник хвалили как медонос, а в корм давать не советовали: душистое вещество в нём горькое, и скотина его не жалует.
А за океаном вышло наоборот: там донник сеяли по прериям. Завезли его из Европы, листья тройчатые, как у клевера. Рос он и на бедной земле, давал скоту много белка. Свежим его ели и косили на сено.
Донник лекарственный на старинной ботанической таблице: листья тройчатые, как у клевера.
А потом по северным фермам пошла беда. Коровы начали истекать кровью — когда им спиливали рога, холостили бычков, а то и без всякой причины. Кровь не унималась, и животное погибало. Доставалось и овцам, и пуще всего молодняку.
Причину нашёл канадский ветеринар. Болели только те коровы, что ели заплесневелое донниковое сено. Он скормил двум кроликам стебли из одного стога — одному хорошие, другому порченые. Тот, что ел порченые, истёк кровью; первый остался жив.
А уследить за сеном было трудно. В сырую погоду стог отсыревал и плесневел, а досушить донник без плесени никак. Через несколько недель у скотины открывалась кровь, и падёж прекращался только там, где это сено переставали скармливать.
Плесень в отсыревшем сене.
Помочь было почти нечем. Кровь останавливали переливанием, но шла Великая депрессия: ни денег на переливание, ни денег на другой корм. Фермеру оставалось смотреть, как тает его стадо. Болезнь так и прозвали — донниковой.
Самую громкую часть этой истории любил рассказывать висконсинский химик по фамилии Линк — и сам называл её почти легендой. Началось всё, по его словам, февральской субботой тридцать третьего года, в метель. К корпусу, где он работал, подъехал на грузовике молодой фермер, Эд Карлсон, — проделал по снегу без малого триста километров.
Корпус сельскохозяйственной химии Висконсинского университета в Мэдисоне.
В декабре Карлсон уже потерял двух тёлок, а теперь привёз показать, что творится со стадом: мёртвую тёлку, молочный бидон коровьей крови, что всё не свёртывалась, и то самое порченое сено. Линк помочь не мог. Он посоветовал одно, что знал, — хорошее сено и переливание. Ни того, ни другого у фермера не было, и тот уехал ни с чем.
Старый фермерский бидон для молока.
А бидон с кровью остался стоять в лаборатории. Кровь так и не свернулась — молодой сотрудник всё опускал в неё руки, вынимал и дивился: ни сгустка.
И тогда лаборатория взялась понять, что же в порченом сене не даёт крови свёртываться. Искали кроликами, долго, пять лет. И только в июне тридцать девятого один из студентов, проработав всю ночь, разглядел наконец кристаллики искомого вещества. За все эти годы из сена набрали всего несколько миллиграммов.
А разгадка была вот какая. Сам сладкий кумарин, тот, что и пахнет сеном, крови не трогает. Но плесень на отсыревшем сене переделывает его в другое вещество, дикумарол, и вот оно-то ей свернуться и не даёт. Оттого всю опасность сену даёт одна плесень.
Дикумарол — то самое вещество из порченого сена.
И вот что странно: то самое горькое вещество, из-за которого скотина и воротила нос от донника, обернулось началом всей беды.
Из дикумарола стали делать вещества посильнее. Одно из них для человека было уже слишком круто, а для яда — в самый раз: ни вкуса у него, ни запаха. Назвали его варфарином, и к началу пятидесятых им травили грызунов по всему свету.
А хорош для этого дела он был вот чем. Прежние яды били сразу, и крыса, зверь осторожный, новую еду пробует по крошке: сделается ей худо — больше не подойдёт. От варфарина худо делалось не враз.
И крыса спокойно возвращалась к приманке — ночь за ночью.
