Кто забирался на сеновал, тот помнит этот запах — сладкий, тёплый, чуть с ванилью. На лугу трава так не пахнет. Этот дух приходит, когда её скосят и она сохнет, и дают его несколько трав разом. Одна из них растёт у любой дороги: донник, с мелкими жёлтыми или белыми цветками в длинных кистях.

Старые наши справочники донник хвалили как медонос, а в корм давать не советовали: душистое вещество в нём горькое, и скотина его не жалует.

А за океаном вышло наоборот: там донник сеяли по прериям. Завезли его из Европы, листья тройчатые, как у клевера. Рос он и на бедной земле, давал скоту много белка. Свежим его ели и косили на сено.

А потом по северным фермам пошла беда. Коровы начали истекать кровью — когда им спиливали рога, холостили бычков, а то и без всякой причины. Кровь не унималась, и животное погибало. Доставалось и овцам, и пуще всего молодняку.

Причину нашёл канадский ветеринар. Болели только те коровы, что ели заплесневелое донниковое сено. Он скормил двум кроликам стебли из одного стога — одному хорошие, другому порченые. Тот, что ел порченые, истёк кровью; первый остался жив.

А уследить за сеном было трудно. В сырую погоду стог отсыревал и плесневел, а досушить донник без плесени никак. Через несколько недель у скотины открывалась кровь, и падёж прекращался только там, где это сено переставали скармливать.

Помочь было почти нечем. Кровь останавливали переливанием, но шла Великая депрессия: ни денег на переливание, ни денег на другой корм. Фермеру оставалось смотреть, как тает его стадо. Болезнь так и прозвали — донниковой.

Самую громкую часть этой истории любил рассказывать висконсинский химик по фамилии Линк — и сам называл её почти легендой. Началось всё, по его словам, февральской субботой тридцать третьего года, в метель. К корпусу, где он работал, подъехал на грузовике молодой фермер, Эд Карлсон, — проделал по снегу без малого триста километров.

В декабре Карлсон уже потерял двух тёлок, а теперь привёз показать, что творится со стадом: мёртвую тёлку, молочный бидон коровьей крови, что всё не свёртывалась, и то самое порченое сено. Линк помочь не мог. Он посоветовал одно, что знал, — хорошее сено и переливание. Ни того, ни другого у фермера не было, и тот уехал ни с чем.

А бидон с кровью остался стоять в лаборатории. Кровь так и не свернулась — молодой сотрудник всё опускал в неё руки, вынимал и дивился: ни сгустка.

И тогда лаборатория взялась понять, что же в порченом сене не даёт крови свёртываться. Искали кроликами, долго, пять лет. И только в июне тридцать девятого один из студентов, проработав всю ночь, разглядел наконец кристаллики искомого вещества. За все эти годы из сена набрали всего несколько миллиграммов.

А разгадка была вот какая. Сам сладкий кумарин, тот, что и пахнет сеном, крови не трогает. Но плесень на отсыревшем сене переделывает его в другое вещество, дикумарол, и вот оно-то ей свернуться и не даёт. Оттого всю опасность сену даёт одна плесень.

И вот что странно: то самое горькое вещество, из-за которого скотина и воротила нос от донника, обернулось началом всей беды.

Из дикумарола стали делать вещества посильнее. Одно из них для человека было уже слишком круто, а для яда — в самый раз: ни вкуса у него, ни запаха. Назвали его варфарином, и к началу пятидесятых им травили грызунов по всему свету.

А хорош для этого дела он был вот чем. Прежние яды били сразу, и крыса, зверь осторожный, новую еду пробует по крошке: сделается ей худо — больше не подойдёт. От варфарина худо делалось не враз.

И крыса спокойно возвращалась к приманке — ночь за ночью.

Источник.