— Вызывали? — крикнул я в приоткрытую дверь.
Тишина в ответ. Я зашёл в прихожую и прислушался. Тишина.
— Вызывали? — снова как можно громче спросил я.
— Да-а...! — донеслось из самой дальней комнаты.
Чем ближе я подходил к комнате, тем сильнее были слышны сухие свистящие хрипы, характерные для бронхолегочной патологии.
Она лежала на кровати с двумя подушками под спиной. Маленькая, сухонькая, бледная, с синюшными губами и огромными глазами, исполненными паники. Нехватка кислорода всегда вызывает панику.
— Здравствуйте! — поздоровался я и сразу же прицепил ей к пальцу пульсоксиметр.
Пульсоксиметр показал сатурацию семьдесят три процента*
— Здрав..., ...ствуйте..., — за два кротких вдоха сказала она.
— ХОБЛ*, астма? — спросил я.
Женщина утвердительно кивнула, потому что разговаривать ей было сложно.
— Не волнуйтесь. Сейчас полечим, а потом поговорим. Хорошо?
Я быстро заправил небулайзер, включил его в розетку и прижал маску ко рту больной.
— Как можете дышите! Слышите? Сколько можете вдохнуть, столько и вдыхайте! А я пока за кислородом сбегаю!
— Надо! — ответил я, выходя из дома. — Я быстро!
*Сатурация — насыщенность крови кислородом. Норма 96-99%.
*ХОБЛ — хроническая обструктивная болезнь лёгких.
— Что там? — спросил водитель, когда увидел, что я вышел без чемодана и небулайзера.
— Кислород нужен. Сатурация низкая, — ответил я, схватив сумку с кислородом.
— Не знаю! Надо сначала полечить, а там видно будет. Плохо, блин, одному работать!
Больная всё также лежала на кровати.
— Ну что? Полегче? — спросил я и глянул на показания пульсоксиметра.
— Немного, — ответила она сквозь маску.
Пульсоксиметр показывал сатурацию семьдесят восемь, то есть уровень кислорода поднялся на пять процентов. "Это хорошо, значит, лекарство действует, — думал я, распутывая кислородную трубку. — Значит, сейчас я её раздышу"!
— Вот трубочка кислородная, её прямо под маску просовывываем и дышим!
— Мне уже легче, спасибо! — уже без запинки ответила женщина.
— Все равно кислород надо, потому что у вас ткани голодают! А сейчас ещё уколами ваши бронхи расширим, и вообще всё хорошо будет!
Пока больная "раздыхивалась", я набрал в два шприца лекарства.
— Ой, у меня совсем вены плохие..., — запричитала она, увидев шприцы. — Вы не попадёте, наверное...
— А сейчас узнаем, попаду или нет! — бодро ответил я. — Давайте-ка сюда свою руку.
Рука была вся в синяках от прежних инъекций. Вен под этими синяками почти не было видно, да и прощупывались они очень плохо. Но делать-то укол надо, причем именно внутривенно, потому что состояние больной тяжелое, надо, чтоб лекарство подействовало сразу в течение нескольких секунд.
— Попадёте? — спросила больная, видимо, увидев на моём лице разочарование.
— Попаду! На ощупь буду искать!
Под гематомой искать вену практически бесполезно. Во-первых, синюшный цвет кожи не дает разглядеть вену. А во-вторых, излившаяся под кожу кровь и образовавшаяся гематома создает инфильтрирование (уплотнение) подкожно-жировой клетчатки.
Я стал прощупывать кожу вне гематом. По нескольку миллиметров, по полсантиметра и вдруг в одном месте под пальцем я почувствовал небольшой, примерно три на три миллиметра, участок где вена располагалась ближе всего к поверхности кожи. Её не было видно, она не возвышалась над кожей, только чуть-чуть прощупывалась пальцем. Я натянул сильнее перчатку, чтоб улучшить осязание на пальцах и достоверно убедиться, что это действительно вена, а не сухожилие, например, или подкожный жир. Сомнений не оставалось, это была вена. Она находилась чуть ниже локтевого сгиба, ближе к наружному краю предплечья. Сосуды человека выстланы гладкой мускулатурой, а гладкая мускулатура сокращается и расслабляется независимо от нашего сознания. Говоря простым языком, мы не можем сознательно расслабить или напрячь сосуды, потому что они регулируются вегетативной (автономной) нервной системой. Очень часто бывает такое, что при удачном попадании в вену и введении лекарственного препарата, вдруг игла выходит из вены и дальнейшее введение получается под кожу — "ду́ет". Вот как раз сокращением гладкой мускулатуры и объясняется сход вены с иглы. Так что попасть в вену это еще полдела, надо её ещё и удержать.
В моем случае беда была в том, что мне надо было ввести лекарство из второго шприца в эту же иглу, а значит, мне предстоит отсоединить первый шприц, оставив иглу в вене, и быстро вставить второй.
Больная внимательно следила за моими манипуляциями и улыбнулась, увидев, что я что-то нашел.
— Вот сюда когда-нибудь уколы делали? — спросил я, прижав палец к найденной мной вене
— Значит, сейчас сделаем.
— Мне медсестра приходит уколы делать ...
— Т-ш-ш..., — зашипел я, прокалывая кожу иглой. — Не надо под руку говорить!
Больная отвернулась. Игла шприца прошла под кожу и уперлась в стенку сосуда. Сейчас вена, почувствовав укол, может сократиться и исчезнуть в толще подкожно-жировой клетчатки, и найти её будет невозможно. Я задержал дыхание, натянул кожу ниже места инъекции и слегка надавил на шприц, почувствовал некоторое сопротивление прокалываемой стенки сосуда и вдруг почувствовал, как игла как будто провалилась в пустоту. В канюле шприца появилась темная кровь.
— Оп-па! — выдохнув, сказал я. — Попал! Теперь её ещё и удержать надо, чтоб не убежала.
— Попали! — удивилась больная.
— Ага, — ответил я, уже вводя лекарство. — Знаете, какие ощущения возникают от этого укола?
— Конечно, знаю, — ответила она. — Под языком сначала тепло делается, губы немного пощипывает, потом "лёгкие открываются"...
— Сердцебиение учащается, — продолжил я.
— Ну, значит, поехали! Где ж вы такую болячку-то заработали?
— Во как! И где ж вы служили?
— Ух ты! — удивился я. — Еще и ракеты небось шахтного базирования были?
— Верно. В тургайских степях Казахстана. Заступали мы в шахты на боевые дежурства. Неделю под землёй живёшь, потом неделю на земле. Вот там-то я и простужалась постоянно. А потом, когда Союз стал распадаться, и нас, русских, оттуда погнали, то некогда мне было лечиться, переезжали в Россию. Вот так и появилась эта болячка.
— Мда-а..., — протянул я, переставляя другой шприц. — Как дышится-то?
Я посмотрел на пульсометр. Девяносто три процента.
— Сейчас еще вот это лекарство сделаю, чтоб вас на дольше хватило моего лечения.
— Как вы умудрились найти у меня вену?
— Повезло, — улыбнулся я.
На самом деле, мне действительно повезло. Обычно у таких больных от постоянных внутривенных инъекций вены склерозируются и прячутся.
— А это кто вам уколы делал? — кивнул я на синяки от инъекций.
— Медсестра наша местная.
— А знаете, почему синяки остаются после уколов?
— Потому что ватку плохо прижимаете, сказал я, как раз вводя остатки лекарства. — Вот так надо прижимать и держать не меньше пяти минут! Прижимайте!
Я сильно прижал ватный валик к месту инъекции.
— Да она тоже нормально уколы делает, только дорого...
— В смысле "дорого"? — не понял я.
— Четыреста рублей стоит один укол у нас...
— Подождите-подождите, — возмутился я. — Как это четыреста рублей? Бесплатно же должно быть по назначению врача! Она у вас в амбулатории работает и должна бесплатно уколы делать!
— Она у нас не работает, — сказала больная. — Она просто живет в нашей деревне.
— Так почему из амбулатории медсестра не приходит? — всё ещё не понимал я.
— Так там нет медсестры...
— Так почему эта не устроится?
— Она в городе работает в детском отделении.
— А-а..., наконец-то мне стало ясно. — Но всё равно, четыреста рублей, это очень дорого для деревни, я считаю.
— А сегодня почему она укол не сделала?
— Сегодня выходной. А она в выходные всегда на смене.
Сатурация кислорода поднялась до девяносто шести. Это очень хороший показатель. За полчаса уровень кислорода поднялся с семидесяти трёх до девяносто шести. Теперь, когда больная могла спокойно разговаривать, я уже более подробно расспросил её о её болезни.
— Как часто приступы бывают?
— Каждый день почти. Иногда через день. Зависит от температуры, влажности, а сейчас ещё и амброзия цветёт.
— Ночью приступы случаются?
— Нет. В основном всегда днём.
Беда была в том, что, учитывая тяжелое течение её неизлечимого заболевания, проведённое мной лечение даст больной лишь короткую передышку в прямом смысле передышку. Ну, может быть, сутки. А завтра она снова вызовет скорую или заплатит медсестре, чтоб снова получить заветную дозу лекарства. Отвезти её в больницу? А что это даст?
— В больницу поедете? — всё же предложил я.
— Нет, — категорически ответила она. — Не поеду. Вы же понимаете, что меня уже не вылечить?
— Так какой тогда смысл туда ехать?
— Там уколы бесплатно делают.
— Вот только лишь..., — согласилась она. — Мне за домом следить надо. Сын у меня тоже военный, скоро приехать должен...
— Ясно, — ответил я. — Ну, тогда я поеду?
— Спасибо, доктор! Возьмите! — она протянула мне купюру в пятьсот рублей.
— Не надо, — ответил я. — До свидания!
— Спасибо! — ещё раз сказала она.
Обвешанный сумками с медаппаратурой, я вышел из дома.
— Везём? — спросил водитель.
— Нет. Подлечил немного. Отказалась, — ответил я и взял рацию. — Свободен четвертый!
— Четвертый для вас вызов! — ответила рация.
— И почему это я не удивлен? — проворчал я.
— Гореловка, улица Центральная, дом семь. Мужчина семьдесят шесть, травма грудной клетки.
На месте оказалось, что нас вызвали к тяжелому постынсультному инвалиду с сенсо-моторной афазией (расстройство речи после инсульта).
Когда я вошёл в дом, он сидел в кресле и стонал, скрючившись и скорчившись при этом. Рядом стояли костыли.
— Ага, — только и произнес он.
— Во! — махнул он рукой, указав на тумбочку в прихожей.
— Об тумбочку стукнулись? — предположил я.
— Во! — подняв левую руку, указал он на левый бок, где красовалась приличных размеров гематома.
— У вас расстройство речи?
— Ну, давайте посмотрим, что там у вас с ребрами.
Я стал прощупывать область гематомы, пытаясь определить, сломаны ли ребра? Вообще, с ходу определить, сломано ли ребро, довольно проблематично, поскольку явной деформации грудной клетки не наблюдается, болезненность же при травме грудной клетки безусловно будет ярковыраженной как при переломе, так и при ушибе. Объясняется это тем, что в межрёберных промежутках находятся крупные нервы, а симптом осевой нагрузки*, который используется для первичной диагностики перелома кости, на сломанном ребре не провести ввиду его замкнутости — ребро примыкает к грудине. Вот и остается, что при подозрении на перелом ребра, стопроцентным подтверждением или опровержением является рентгенодиагностика.
Инвалид ойкал и стонал, пока я прощупывал его ребра. Особенно выраженная болезненность была в районе четвертого ребра слева.
Я положил ладонь на область гематомы.
— Вдохните глубоко, но медленно!
Инвалид стал вдыхать, я же через ладонь прислушивался — будет ли характерный щелчок или крепитация (хруст) рёбер, как при переломе? Но он вдохнул, причём очень даже глубоко, потому что грудная клетка его хорошо раздулась, а щелчка или крепитации не последовало.
— Повезло вам, легко отделались.
— Ага. Рёбра целые. Укол обезболивающий сделать?
Я вышел из дома и посмотрел на часы. Для конца смены оставалось двадцать минут.
— У меня смена заканчивается, — сказал я в рацию. — Мне завтра на сутки!
Диспетчер после некоторой паузы разрешила возвращаться на подстанцию.
Утром, прийдя на смену, я узнал, что бригады почти не заезжали на подстанцию.
— Хорошо, что сегодня у нас другой диспетчер, — сказал я и стал принимать смену.