Одно из моих самых ранних воспоминаний связано с похоронами. Тогда я, конечно, не понимал, что это они и есть. Странное чувство: мне не было ни страшно, ни грустно. Просто толпа знакомых людей собралась в одной комнате. Многие плакали — это я помню четко.
Но было и кое-что еще. Посреди комнаты на большом столе лежал мужчина. Пожилая женщина в балахоне говорила с нами тихим голосом. В какой-то момент мама взяла меня на руки, и мы подошли к столу. Мужчину заворачивали в пленку. Я заплакал, и мама принялась меня укачивать. Я не понимал, что он мертв — да и как бы я понял? До этого я ни разу не видел чужую смерть.
Нескольким ребятам постарше раздали фены, чтобы пленка плотнее стянулась. Мама опустила меня на пол, а сама стала помогать переворачивать тело, чтобы упаковка легла ровно. Я отошел к краю стола и принялся играть с любимой фигуркой черепашки-ниндзя.
Пока никто не видел, я проткнул в пленке дырку — прямо между пальцами ног мужчины. Случайно: я просто играл, а у игрушки был острый край. Мне стало стыдно, и я промолчал.
Мы просидели там несколько часов. Пели песни, переговаривались шепотом. Старушка в балахоне была такой доброй и ласковой. Помню, как она гладила меня по голове и целовала в щеку. Там собрались все дети нашего городка — от младенцев до подростков.
Взрослые не давали нам уснуть, но мы все равно клевали носом. Нас подкармливали конфетами, чтобы мы держались, однако я все же задремал. Я сквозь сон услышал какой-то звук. Помню, как пленка почернела, стала цвета густых чернил. А потом оттуда что-то выскользнуло — прямо из той самой дырки между пальцами. Что-то живое.
Помню, как я вдохнул ледяной воздух и поперхнулся. Холод был таким жгучим, что я прямо кожей почувствовал, как в горле растут кристаллы льда. Связки обожгло, сердце застучало как сумасшедшее. Я вообще ничего не соображал. Последнее, что врезалось в память в тот день: добрая старушка кричит двоим мужчинам, чтобы они меня держали, а сама бежит ко мне с хирургической пилой и виноватым лицом.
Очнулся я уже в больнице. Там оказалось не так уж плохо. Кормежка через трубку в руке — штука странная, зато мне натащили столько комиксов и игрушек, будто снова наступило Рождество. Тело ныло и болело, но со временем это прошло. Когда меня выписали, родители отправили меня жить к тетке в соседний город. Мне эта затея не понравилась, но они обставили всё так, будто это крутое приключение и шанс завести новых друзей. Сказали, что это временно. Я поверил. Я тогда еще не умел распознавать ложь.
Это «временное решение» растянулось на всё детство. Тетя — золотой человек. Ума не приложу, как она умудрялась тянуть не только меня, но и двух моих двоюродных братьев. Родители присылали ей деньги, но ни разу не приехали в гости. Мы о них вообще не говорили. А когда они умерли зимой две тысячи шестнадцатого, я узнал об этом спустя долгое время после похорон.
Не могу сказать, что скучаю по ним. Хотел бы, да не получается.
После школы я пошел учиться на антрополога. Не хочу списывать весь свой выбор профессии на то самое детское воспоминание, но оно явно оставило след. Я понятия не имел, почему наши похоронные обряды так сильно отличались от всего, о чем я читал. Мы хороним мертвых в гробах, в земле или сжигаем. Мы не закатываем их в пленку на глазах у толпы.
Долгое время я считал, что просто всё выдумал. Жуткий бред на фоне сильной температуры. Но чем больше я об этом думал, тем сильнее хотелось докопаться до правды. В магистратуре я решил написать курсовую об этом обычае. При условии, конечно, что он вообще существовал. На всякий случай я припас еще пару тем.
Я расспросил тетю. Разговор ей не понравился — всплыли тяжелые воспоминания о моих родителях. Она попросила меня поискать другую тему. Но я заметил одну любопытную деталь: она ни разу не стала отрицать историю с пленкой. Она твердила, что в том городишке нет ничего особенного, что он не заслуживает внимания. Однако ни разу не сказала, что я ошибаюсь.
Эта деревня находится в глуши Южной Дакоты. Если ехать вдоль реки Раналонг, мимо городка Хиллтоп и пшеничных полей, далеко на северо-запад, то на склоне холма найдется поселение человек на пятьсот пятьдесят. Мало кто захочет там жить: связь ловит через раз, а дороги толком не ремонтировали с семидесятых. Неудивительно, что вы о нем никогда не слышали. Большинство людей замечают это место только потому, что у них пропадает интернет, пока они проезжают мимо.
Обитают там в основном пенсионеры. Есть еще несколько человек, которые перебиваются сезонными заработками на соседних фермах и ранчо. Имеется продуктовый, пара дальнобойщиков и церковь. Если идти по главной дороге, упрешься в автобусную остановку. Есть детский сад, хотя детей раз-два и обчелся.
Несмотря на тетино недовольство, я решил довести дело до конца. Я позвонил местному священнику. Та старушка из моих воспоминаний и тогда-то была немолода, так что я рассудил, что паствой теперь занимается кто-то другой. И оказался прав. Я дозвонился до человека по имени пастор Освальд. Он снял трубку до второго гудка. Я тогда сидел в машине, прижимая телефон плечом к уху, и делал пометки в блокноте.
— Пастор Освальд? — спросил я. — Надеюсь, я не ошибся номером. — Извините, мне нечасто звонят, — рассмеялся он. — С кем я говорю?
Я представился. Сказал, что учусь в магистратуре на антрополога и изучаю погребальные обряды. Вдаваться в подробности своего прошлого я не стал: этот человек все равно вряд ли меня помнил. Я объяснил, что хочу взять пару интервью и понаблюдать за местными традициями в научных целях. Пастор Освальд отмахнулся от формальностей.
— Вообще без проблем, — заверил он меня. — У нас как раз через два дня намечается церемония. Приезжайте. С должным уважением к процессу, разумеется.
В день похорон я выехал на место. Мне сказали, что всё начнется ближе к вечеру, так что у меня была уйма времени осмотреться. Я свернул с шоссе и, как только телефон потерял сеть, понял, что уже близко. В воздухе висел знакомый запах. Удивительно, как глубоко в нас въедаются такие мелочи. Стоило мне сделать глубокий вдох, как я сразу понял: я здесь уже был. Весна всегда пахнет одинаково.
Стояла та самая пора, когда на улице еще зябко, но солнце слепит так, что режет глаза. В теплой куртке уже жарко, а без нее всё еще холодно. Такое пограничное состояние: природа словно кошка, которая орет под дверью, но когда ты ей открываешь, не знает, хочет ли она выходить.
Я нашел автобусную остановку, а за ней и дорогу к поселку. Кажется, в жизни не видел такого убитого асфальта. Наверное, для грузовиков здесь была какая-то другая объездная, о которой я не знал. Я прямо слышал, как плачет моя страховка, пока амортизаторы принимали на себя удары.
Местная церковь оказалась классическим белым зданием с небольшой колокольней в стиле Среднего Запада начала века. Правда, самого колокола я не разглядел. Снаружи стояло несколько машин, но вокруг — ни души. Я пару раз постучал в тяжелые двойные двери, но никто не открыл. Подумал было позвонить пастору Освальду, но связи не было.
В самый разгар дня по улицам бродило всего пара человек. В основном старики — выгуливали собак или шли за продуктами. Из всех прохожих только троим на вид было меньше шестидесяти, да и те могли просто хорошо сохраниться.
В продуктовом обнаружился небольшой кафетерий, где можно было перехватить сэндвич. Не то чтобы прямо кофейня — так, несколько стульев вокруг расшатанных столиков да пара написанных от руки картонок с ценами на напитки. Стоило всё сущие копейки, но, видимо, местный прайс-лист просто не слышал про инфляцию последних шести лет.
Я сел у окна, глядя на пустую улицу. Парочка ворон забралась в урну и потрошила мусор с таким остервенением, будто завтра не наступит никогда. Действовали они со знанием дела. Птичьего молодняка тут было куда больше, чем человеческого.
Пока я жевал свой обед, в магазин зашел странноватый мужик. Ему было слегка за пятьдесят: бритая голова, легкая щетина, намечающийся пивной живот. Но глаза — пронзительно-зеленые. Он пристально на меня посмотрел, прошел мимо, а потом вернулся. Ткнул в меня пальцем и склонил голову набок.
— Я тебя знаю, — заявил он. — Откуда я тебя знаю? — Вряд ли вы меня знаете, — ответил я. — Извините. — Погодь.
Он уселся напротив, всё еще рассуждая вслух. Потом снова указал на меня пальцем и начал перечислять имена. Мама, отец, тетка, пара кузенов. А потом его будто осенило. Он щелкнул пальцами.
— Дай угадаю, — выдал он. — Ты сын Генри. — Попались, — признал я. — Семейное сходство? — А сам не видишь?
Я удивленно вскинул бровь. Он посмотрел на меня как на идиота.
— Джерри. Дядя Джерри. Брат твоего отца. — Никогда не слышал ни о каком дяде Джерри. — Ясно-понятно.
Он протянул мне руку. Я секунду колебался, но улыбался он совершенно искренне. Да и к тому же он только что назвал кучу моих родственников, некоторых из которых я и сам с трудом помнил. Кем бы он ни был, он явно не врал. Я пожал ему руку, и он тут же засыпал меня вопросами. Нам было о чем поговорить.
Мы проболтали несколько часов. Собеседником он оказался приятным, и чем дольше я на него смотрел, тем больше замечал сходства. У нас, например, были одинаковые уши и щербинка между передними зубами. Я рассказал ему про свою учебу и про то самое странное воспоминание с упаковкой в пленку. Тут он оживился.
— Они до сих пор так делают, — сказал он. — Дикая штука. — Знаешь, зачем это нужно? — Ну да. Странно, что ты не в курсе. Учитывая обстоятельства. — О чем ты?
Я отхлебнул кофе. Он с любопытством посмотрел на меня, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.
— Они называют это "Легкое Страстной пятницы". Ты переболел этим в детстве. Не помнишь?
"Легким Страстной пятницы" называли болезнь, которую вызывало нечто, скрытое в местной почве. Научного объяснения не было, просто это происходило примерно на третий-пятый день после смерти. Из покойника начинал сочиться черный дым, от которого люди заболевали. Судя по всему, в детстве я эту дрянь и подцепил. Это многое объясняло в моих воспоминаниях.
— Если их просто закапывать, зараза уходит в почву. Просачивается в грунтовые воды и посевы. Опасная дрянь. — А кремация? — От огня она разлетается еще быстрее. Висит в воздухе целым облаком. Судя по церковным записям, в начале прошлого века от этого полегла куча народу. — А кислота? Растворение? — Может, и сработало бы, но это стоит бешеных денег. Промышленную кислоту для растворения трупов по щелчку пальцев не купишь. Так что да, мы просто упаковываем их в пленку. Дешево и сердито. — Я должен увидеть это своими глазами. — Ну, увидишь. Старина Харланд помер пару дней назад. Жаль старого заику, конечно, но...
Я никогда не слышал ни о каком "Легком Страстной пятницы". Звучало как бред. Судя по всему, это была какая-то воздушно-капельная инфекция, поражавшая тех, кто слишком долго жил в поселке. За долгие годы местные перепробовали кучу способов, но вакуумная пленка оказалась самым простым и дешевым методом сдержать заразу.
Правда, это не объясняло всего. Например, зачем на церемонию сгоняли детей? Тащить малышню смотреть на этот мрак казалось, мягко говоря, плохой идеей. То, что рассказал Джерри, проливало свет на ситуацию, но пазл не складывался. Я никогда с таким не сталкивался, а для местных это было в порядке вещей.
Мой новообретенный дядюшка поддержал мой интерес к теме, хотя толку от него было меньше, чем ему хотелось бы. Например, он понятия не имел, откуда взялась эта болезнь. Мол, это просто «издержки жизни у реки».
Ближе к вечеру люди стали подтягиваться к церкви. Джерри обещал подойти попозже, так что у меня появился шанс поболтать с пастором Освальдом и расспросить его об истории городка. Двойные двери были распахнуты настежь, внутри уже собралось человек двадцать. А прямо перед ними, на каменном алтаре, лежал мертвый старик. В чем мать родила.
Пастор Освальд заметил меня с другого конца зала. На фоне остальных прихожан он выглядел молодо — лет сорок, не больше. В массивных очках, с таким типично-неуклюжим поведением ботаника. Я легко мог представить его на каком-нибудь гик-фестивале. Он пожал мне руку и пригласил внутрь.
— Рад видеть новые лица, — сказал он. — Времена нынче тяжелые, но важно... расширять кругозор. — Надеюсь, я вам не помешаю. — Просто ничего не трогайте, и всё будет в порядке.
Он провел меня по залу и представил присутствующим. Позади стояли двое мужчин — им предстояло отвезти тело после ритуала и запереть в склепе. Несколько добровольцев помогали с пленкой и переворачивали покойника. И еще там были дети.
По традиции в церемонии участвовало около дюжины ребят. Большинству выдали фены, чтобы пленка плотнее стянулась в вакуумный кокон. На этот счет у меня возникла пара вопросов.
— Есть какая-то конкретная причина, зачем вы привлекаете детей? — спросил я. — Они сильнее всего подвержены болезни, — пояснил он. — Если кто-то заразится, мы должны узнать об этом немедленно. Поэтому лучше держать всех на виду, пока мы не убедимся, что упаковка герметична. А участие в процессе помогает им не разбегаться и быть при деле. — Тогда почему бы не оставить их на задних рядах или в другой комнате? — Тогда мы не сможем сразу заметить, если кому-то станет плохо. К тому же от ожидания они начинают капризничать. — А почему тогда нет врачей или скорой? Или хотя бы противогазов... — Это другая болезнь.
Пастор Освальд всё еще улыбался, но я заметил, что мои вопросы задели его за живое. Я сбавил обороты, достал блокнот и решил не давить.
— Тогда что это за болезнь?
Пастор Освальд обдумал вопрос, параллельно проверяя свой инвентарь. Рядом лежала простыня, которой собирались накрыть тело после окончания ритуала. Стояла каталка, чтобы вывезти покойного в общий склеп. Это всё было предсказуемо. Напрягало другое: стол с музыкальными инструментами и сборниками гимнов. Флейты и бубны. Детского размера.
— Многие годы эту проблему пытались решить, — начал он. — Никто не может найти очаг. Нельзя даже заранее понять, заражен человек или нет. Болезнь проявляется только в тот момент, когда ты уже мертв и начинается разложение. — И к этому моменту его нужно изолировать. — Именно, — кивнул он. — А что до профилактики или источника заражения... тут я знаю не больше вашего. Знаю только, что эта беда здесь давно и, скорее всего, останется здесь надолго, когда нас с вами уже не будет. — Тогда почему просто не уехать отсюда? — Понимаете, если вы носитель, вы просто утащите заразу с собой на новое место. Многие не хотят рисковать и решают остаться. Но вы, наверное, заметили, что народу здесь сейчас куда меньше, чем раньше. Так что через поколение-другое... кто знает?
Он протянул мне небольшую вазочку с мятными шоколадками. Я взял одну конфету и улыбнулся, а он поспешил на помощь к старику с ходунками.
Церемония началась около девяти вечера. Большинство прихожан расселись по скамьям, но детей посадили в самом первом ряду, прямо у алтаря. Пастор Освальд говорил очень спокойно и умиротворяюще. Он преподнес происходящее как благословение, как испытание веры, которое нужно преодолеть.
— В наше тяжелое время мы часто забываем о незримых вещах, которые формируют нашу жизнь. О том, как ветер подхватывает наше дыхание. Как луна светит в окно, когда отключается электричество. Как вера поднимает нас с постели, помогая нести свой крест. Но такие люди, как Харланд, знают об этих вещах. Отлично знают.
Речь была красивой. Я вспомнил, что надо делать записи, но немного отвлекся. Я даже не заметил, как дядя Джерри тихо проскользнул в зал и сел рядом. Я хотел было с ним поздороваться, но он приложил палец к губам, призывая к тишине.
Пастор Освальд описывал этот обряд как подтверждение нашей веры. Доказательство того, что мы готовы делать всё необходимое, лишь бы сохранить естественный ход вещей. Что мы не должны позволить Харланду остаться в нашей памяти угрозой для общества. Ритуал подавался как последний, прощальный штрих в конце достойной жизни.
Было много песен и гимнов. Некоторые я уже слышал, некоторые — нет. Джерри, похоже, знал их все наизусть. Дети подыгрывали на простых инструментах или отбивали ритм ногами. Какая-то старушка играла на органе. У пастора Освальда оказался удивительно мощный голос.
Вдова Харланда рассказывала, как ее муж любил природу и лунные прогулки вдоль пшеничных полей. Она попросила всех сегодня ночью пойти домой длинным живописным путем: светит полная луна, и, может быть, каждый сможет почувствовать, за что Харланд так любил бескрайнее небо. Мысль была красивой, многие в зале украдкой утирали слезы. А ее шутка про то, что он смолил как паровоз, даже вызвала пару смешков.
Ближе к полуночи церемония стала подходить к концу. Детей попросили подойти с фенами к замотанному в пленку телу. Устройства загудели, и я услышал, как пленка заскрипела, натягиваясь на теле. Это не заняло много времени. Внезапно человек на алтаре перестал быть человеком и превратился в обычный безликий груз.
Песни продолжались, но атмосфера в зале неуловимо изменилась. Пленка медленно приобретала серый оттенок, и двое мужчин, которым предстояло увезти тело, заметно напряглись. Вот только смотрели они не на покойника. Они смотрели на паству. В первую очередь на детей. Родители делали то же самое. Казалось, за самим трупом вообще никто не следил. Что-то надвигалось.
Когда пленка почернела окончательно, все разом выдохнули. Упаковка держалась. Пастор Освальд радостно возвел руки к небу, и прихожане дружно подхватили его слова благодарности. Тело бережно переложили на каталку и накрыли тонким саваном. Двое мужчин выкатили покойника на улицу, и я поднялся, чтобы пойти следом. Пастор Освальд остановил меня, положив руку на плечо.
— Простите, вам с ними нельзя. Техника безопасности. — Даже если я буду держаться на расстоянии?
Он слегка закатил глаза и огляделся. Какой-то ребенок дергал его за рукав, требуя внимания.
— Ладно, на расстоянии можно, — сдался он. — Только ради бога, ничего не трогайте, договорились? — Близко не подойду.
Он одними губами прошептал «спасибо» и повернулся к мальчику, который хотел продемонстрировать свои навыки игры на бубне. Большинство детей уже уводили по домам. Ритуал завершился.
Я вышел вслед за грузчиками на улицу. Обычных могил там не было — только склепы. Мужчины притормозили, заметив, что я иду за ними, но я заверил их, что не подойду близко. Они кивнули и покатили тело дальше по тропинке. Колеса каталки вязли в гравии.
Они лениво перебрасывались ничего не значащими фразами. Для них это явно была привычная рутина. Учитывая средний возраст местных жителей, ничего удивительного. Один из них рассказывал, как собрался брать новую тачку у какого-то мутного дилера, и они обсуждали плюсы и минусы такой затеи.
На полпути между склепами они остановились. Оказалось, они перепутали номер и свернули не туда. Пришлось разворачиваться и идти в обход. Дело муторное, так что перед марш-броском мужики решили устроить перекур. Как и обещал, я стоял поодаль, пока они отошли от каталки. Ветра не было, стол стоял ровно — беды ничто не предвещало.
Я вклинился в их разговор, стараясь не быть навязчивым. Задал пару бытовых вопросов о церемонии и об истории их работы. Пометил в блокноте, что в деревне их называют «паромщиками», и после этого они снова переключились на свои б/у иномарки. И тут я насторожился. До меня донесся какой-то звук, но я никак не мог понять, откуда он.
Я огляделся в поисках Джерри, но он остался в церкви вместе со всеми. Нет, это было что-то другое. Не шелест листьев на ветру. Не стук капель дождя. Не запах старых высохших синих подсолнухов у дверей склепа. Нет, всё было куда прозаичнее.
«Паромщики» ее даже не заметили. Птица уселась на край каталки, решив, что под пластиком спрятан какой-то мусорный деликатес. У этих пернатых разрывать пакеты в поисках вкусняшек заложено на генетическом уровне, и инстинкты сработали мгновенно.
Когда мужики спохватились, было уже поздно. Ворона пробила клювом пленку, и наружу просочился черный газ.
Сложно описать, как именно это выглядело. Это был газ, но вел он себя как жидкость. В том-то и дело: он именно двигался. Не просто сочился наружу, а тек целенаправленно. Черное облако метнулось из стороны в сторону, а затем впиталось в землю. Перепуганная ворона с криком взмыла в воздух, а паромщиков накрыла паника.
— Твою мать! Твою ж налево, он выбрался!
Один из них рванул к церкви. Второй подлетел к каталке и вытащил из-под нее три крепежных ремня. Привычными, заученными движениями он перетянул покойнику ноги, грудь и голову. Через пару секунд тело дрогнуло.
Это не было осознанным движением, скорее жесткий спазм. Какой-то предсмертный рефлекс сработал на полную мощность, заставив выгнуться весь труп. Если бы мужик не затянул ремни, пленка бы порвалась окончательно. Внутри еще оставалась чернота. Выхватив моток армированного скотча, он залепил пробитую вороной дыру.
— В укрытие! — заорал он. — Живо внутрь!
В церкви царила паника. Родители прижимали к полу детей, которых еще не успели увести. Второй паромщик побежал к своей машине за остальными. Пастор Освальд стоял с рацией в левой руке и хирургической пилой в правой. Я подошел к нему. От его прежнего умиротворения не осталось и следа — он был на грани истерики.
— Зачем вам пила? — спросил я.
Он поднял на меня взгляд, но ничего не ответил. Он неотрывно смотрел на детей.
— Зачем вам пила? — повторил я.
Он судорожно сглотнул, пытаясь взять себя в руки.
По рации пастору Освальду регулярно докладывали обстановку. Люди ходили от дома к дому, проверяя всех детей в поселке. Что именно они искали — было неясно. Шла какая-то перекличка, по рации диктовали фамилии тех, у кого всё чисто. Детей в церкви понемногу отпускали по мере того, как подозрения рассеивались. Кажется, пока всё обходилось.
— Проверьте пшеничные поля, — приказал пастор Освальд. — Харланд любил пшеничные поля.
Я сделал пометку в блокноте и стал искать глазами дядю Джерри. Он забился в угол, стараясь никому не мешаться. Я поспешил к нему. Не успел я открыть рот, как он сам ответил на мой вопрос.
— Это не просто легочная болезнь, — прошептал он. — Это... противоестественно. Вопреки природе. — Не понимаю. — Некоторые вещи устроены не так, как должны бы, — пояснил он. — Когда здравый смысл не может объяснить невозможное, иногда приходится просто пользоваться тем, что работает. — Тогда объясни. Объясни, что, по-твоему, здесь происходит.
Он посмотрел на меня, затем снова перевел взгляд на прихожан. Напряжение в зале начало спадать.
— Старина Харланд пока не хотел уходить, — сказал он. — Поэтому он выцарапал себе еще один шанс. Ему просто нужно найти того, кто будет готов нести его дальше. — Типа одержимости?
Джерри оглядел зал и едва заметно кивнул.
Терпение местных к чужакам стремительно таяло, и пастор Освальд торопливо попросил меня уехать. Не грубо, а просто поставив перед фактом. В общине наступил кризис, и ему было не до гостеприимства. Он настоял, чтобы я вернулся через пару дней, когда всё уляжется, и тогда он с радостью объяснит, что именно произошло. Но сейчас мне нужно уйти. Я сел в машину, махнул на прощание дяде Джерри и медленно выехал из поселка. День пошел совсем не по плану, но лезть на рожон я не собирался. Тем более в такую ночь.
Я осторожно попрыгал по ухабам разбитой дороги на выезд из города и повернул налево. Машина то и дело ругалась на отсутствие связи. Я ехал по извилистой трассе. Фонарей не было, но луна светила ярко как никогда. К тому же я вряд ли встретил бы здесь много попутчиков.
Так я думал, пока не заметил впереди кое-что странное. Посреди дороги стояла машина. Двигатель еще работал — из трубы шел выхлоп. Водительская дверь была распахнута настежь и вся залита кровью.
Я остался в салоне, пытаясь поймать сеть на телефоне. Глухо. Я неохотно выбрался наружу. Нужно было проверить, не ранен ли кто-нибудь. То есть, судя по всему, кто-то точно был ранен, но сама машина стояла целая. Они ни во что не врезались. Просто распахнутые двери и лужи крови. Особенно на водительском сиденье.
Я крикнул, спрашивая, есть ли кто живой, но ответа не последовало. Ключи всё еще торчали в замке зажигания. На заднем сиденье валялся комикс. Разорванный пополам.
Я повернулся к своей машине и замер. Рядом с ней кто-то стоял и заглядывал в окно. Лунный свет едва выхватывал силуэт: одна рука у фигуры была гораздо больше другой. Искривленное туловище напоминало строчную букву «b». В темноте белели белки глаз, но белого цвета было слишком много. Слишком много глаз.
Оно повернулось ко мне. В левой руке тварь что-то сжимала. На кузове моей машины остался кровавый отпечаток ладони.
Оно попыталось заговорить, но из глотки вырвался лишь мучительный, протяжный вой.
Оно было быстрым. Уж точно быстрее меня. Когда тварь рванула с места, нас разделяло шагов шесть. Я запрыгнул в брошенную машину и захлопнул за собой водительскую дверь. Я успел переползти на пассажирское сиденье ровно в тот момент, когда тварь вырвала дверцу с корнем и отшвырнула ее на дорогу. Я вывалился с другой стороны и захлопнул пассажирскую дверь, заперев это нечто внутри. Хотя бы на пару секунд. Пробиться наружу для него было делом техники.
Бежать по прямой по трассе было бессмысленно — оно бы меня догнало. Надо было попытаться оторваться. Слева от дороги колосилось пшеничное поле, и я решил затеряться там. Я нырнул в колосья, пригнув голову и сбавляя шаг только для того, чтобы не шуметь. Я слышал, что оно идет по пятам. Оно злилось и тяжело, с хрипом дышало. Будто человек, который медленно задыхается.
Мне удалось найти место посреди поля, где можно было залечь. Прямо у края, в тени дерева. Случайно оно бы меня тут ни за что не нашло.
Я слушал, как оно бродит кругами. Довольно далеко от меня, но я прямо кожей чувствовал, что с этой тварью что-то не так. Неправильные пропорции. Неправильные звуки. Оно пыталось говорить, но голос срывался то на визг, то на на удивление членораздельное заикание. Звучало как настоящие слова, но я не мог ничего разобрать.
А потом я поднял взгляд. Стая ворон смотрела на меня сверху вниз, склонив головы. Одна перепрыгнула по ветке поближе, изучила меня и каркнула. Остальные тут же подхватили. Вряд ли они желали мне зла, но они меня выдали. Вскоре эта тварь уже ломилась в мою сторону.
Я попытался сбежать, но даже на пределе сил мне было не угнаться. Помню, как что-то сбило меня с ног и наступило мне на спину. По крайней мере, я думаю, что это была нога. Размером с автомобильную покрышку. Что-то обхватило мою лодыжку и вывернуло. Вывернуло, дернуло и вывернуло снова.
Я не стану пытаться объяснить, что такое боль от множественных открытых переломов, тому, кто ни разу ничего себе не ломал. Это жуткое надругательство над плотью. Твое тело намеренно и жестоко уродуют так, как никогда прежде. Эта тварь отрывала мне ногу по самое колено.
Я и раньше испытывал боль и страх, но вот это осознание неминуемой смерти... Это трудно передать. Это совершенно другой уровень. Нервы горят огнем. Дикий, обжигающий жар. И чем сильнее этот жар, тем быстрее леденеет всё остальное тело. Ты начинаешь замечать крошечные, микроскопические детали. Точные очертания листа на земле. Текстуру песчинки. Во рту пересыхает, а ты понимаешь, что больше не можешь сфокусировать зрение.
Я лежал на животе, повернув голову набок, и истекал кровью. Громадная тварь отползла прочь, а рядом со мной кто-то появился. Мужчина сел в траву, прислонившись спиной к стволу. Вороны, в отличие от меня, не обращали на него никакого внимания.
— Они не со зла, — сказал он. — Им даже не страшно. Это как вынырнуть на поверхность за глотком воздуха. Чистый инстинкт.
Я не мог ответить. Я берег дыхание.
— С тобой ведь было то же самое, — продолжил он. — Тогда, когда я ушел.
Я скосил глаза, пытаясь разглядеть его. Я видел очертания, но они расплывались. Он был прозрачным.
— Они успели вытащить из тебя почти всего меня, пока я не закрепился окончательно. Отпилили лишние руки и всё такое. Но... часть меня всё еще здесь. Просто где-то глубоко.
Я слышал, как что-то бродит по полю. Тварь, которая меня искалечила, никуда не ушла.
— Я не злорадствую, — объяснил Джерри. — У меня было время остыть. Смириться. Твоя жизнь — это твоя жизнь, я это принимаю. И если честно? Я просто рад, что мы успели поболтать.
Он наклонился ближе и погладил меня по волосам. Я вспомнил, как в детстве плакал на руках у мамы. Столько лет назад он был тем самым человеком на столе.
— Если впустишь меня, я всё исправлю. Только в этот раз. Что скажешь?
Я не мог произнести ни слова, но это и не требовалось. Он знал ответ. Ради пары лишних вдохов я был готов на всё.
Я почувствовал, как пульс замедляется. Зрение прояснилось. Я видел не просто одну травинку, а всё поле целиком. Я смог сглотнуть и утереть пот со лба. Я чуть-чуть сдвинулся с места, ожидая взрыва боли от оторванной ноги.
Я посмотрел вниз. Всё было в порядке. У меня появилась новая нога. Кожа и волосы на ней были чуть темнее, но это была нога. Просто не моя.
Потребовалось время, чтобы к ней привыкнуть. Когда я поднялся с земли, тварь всё еще носилась по полям, ломая колосья и вопя во всё горло. Периодически она останавливалась, кашляла, хрипела и смотрела на луну. Луна ее будто завораживала. Казалось, она искренне наслаждается природой, хотя в то же время издает душераздирающий вопль. Две воли в одном теле.
Я выбрался обратно на трассу. Машин прибавилось. Приехали паромщики и еще пара добровольцев. С оружием. Фары отбрасывали длинные тени, выхватывая на асфальте лужи крови. Часть из них была моей — кровь капала с разорванной штанины.
— Оно в поле, — сказал я, указав направление. — Здоровое. — Одно? — Одно.
Они рассредоточились и вскинули стволы. Последнее, что я услышал перед тем, как они вошли в пшеницу, было тихое: «Прости, Харланд». Через секунду раздались выстрелы.
Я сел в свою машину и отрегулировал сиденье под новую длину ноги. Я слышал стрельбу; потом она стихла. Они сожгли что-то в поле и оттащили брошенную машину на обочину.
Через пару дней я поговорил с тетей. Она подтвердила, что у меня был дядя Джерри и что в детстве я присутствовал на его похоронах. Именно тогда я подцепил "Легкое Страстной пятницы". Видимо, я был одним из первых детей, кому удалось выжить. Она не хотела вдаваться в подробности, но это было жутко. Чтобы эта дрянь не разрослась в носителе, приходится идти на страшные вещи.
Если копать глубже, то самое логичное объяснение болезни звучит так: свежий труп каким-то образом пробирается в молодое тело. Как человек, отчаянно жаждущий сделать вдох. Вот только два человека не могут занимать одно пространство. Они сливаются, порождая нечто уродливое и промежуточное. Процесс можно остановить, если заметить всё сразу, но даже тогда шансов мало.
Я написал об этом курсовую, но ее завернули. Пришлось брать резервную тему.
Это было пару лет назад. Я всё еще пытаюсь найти какое-то научное обоснование. Я проходил обследования с ногой, но врачи так и не поняли, почему она выглядит иначе и отличается по длине. Да, на первый взгляд кажется, будто мне ее просто топорно пришили к колену, но эту теорию врачи сразу отметают. Ни рубцовой ткани, ни следов сращивания костей. Ничего. Она как будто всегда там была.
И конечно, я задумываюсь: а не случится ли всё это и со мной однажды? Я там родился, но не жил. Как узнать, звено ли ты этой цепи? Наверняка не узнаешь, пока не умрешь, а тогда уже будет не до того. Хотя, в случае Харланда, может, и до того. Хочу ли я этого? А какой у меня выбор?
У меня в запасе еще много лет, чтобы всё обдумать, и вряд ли я когда-нибудь найду точный ответ. Но просто на всякий случай, когда придет мое время, у меня будет одна последняя просьба.
Убедитесь, что мое тело как следует закатали в пленку.
Новые истории выходят каждый день
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
