— Я сказал, опускай аппарель, животное, или ты завтра пойдешь дворы мести! — мужчина в светлом льняном костюме ударил кулаком по пластику кассы.

Марина не дрогнула. Она спокойно смахнула с бумажного журнала хлебные крошки.

— Рейса не будет.

— Ты вообще соображаешь, с кем разговариваешь? — мужчина наклонился к узкому окошку, обдав Марину запахом дорогого табака и тяжелого парфюма. — У меня там три рефрижератора стоят. В них черной икры и премиальной говядины на сумму, которую ты за всю свою никчемную жизнь не заработаешь. У меня губернаторская свадьба на том берегу через четыре часа!

— Залив закрыт, — Марина посмотрела ему прямо в глаза.

Она работала на этой паромной переправе 14 лет. Она знала здесь каждый ржавый болт, каждый запах воды и каждую интонацию местных начальников. Этот был не местный. Московские номера, лощеный вид, презрение в каждом движении.

— Да кто ты такая, чтобы залив закрывать?! — он нервно достал телефон, тыча экраном в стекло. — Вот! Смотри, курица! Яндекс-погода! МЧС! Ни одного предупреждения! Солнце светит, ни облачка!

Марина перевела взгляд за его плечо. Солнце действительно слепило глаза, отражаясь от раскаленного асфальта портовой парковки. Но вода в заливе была подозрительно свинцовой. Черная, мелкая рябь бежала против течения. А на бетонных ограждениях плотными рядами сидели бакланы. Они молчали.

— Мой прибор показывает падение давления. И бакланы на воду не садятся. Ждите шторма.

Пластиковый лоток треснул от нового удара кулаком.

— Я тебе сейчас такой шторм устрою, — прошипел мужчина, глядя на её выцветший бейдж. — Марина Игоревна. Отлично. Я звоню владельцу переправы.

Он отскочил от кассы и начал яростно набирать номер. Марина отвернулась к стене. Там, на вбитом в пластиковую панель гвозде, висел старый латунный барометр. Дедовский. Стекло было поцарапано, но стрелка работала безупречно. За последние пятнадцать минут она упала на 18 единиц. Такого падения Марина не видела с того самого дня, когда здесь перевернуло рыболовецкий траулер.

Дверь в кассу распахнулась без стука. На пороге стоял капитан парома — двадцатишестилетний Артем, недавно получивший диплом и право управлять судном. За его спиной маячил льняной костюм.

— Марин, ты чего бузишь? — Артем нервно потирал шею, избегая её взгляда. — Егор Валерьевич серьезный человек. Мы опаздываем по графику.

— Артем, посмотри на барометр.

— Да сдался мне твой антиквариат! — капитан повысил голос. — У меня в навигационной системе зеленый коридор. Радар чистый. Диспетчер порта дал добро на отход.

— Диспетчер сидит в бетонной коробке за мысом, — Марина встала со стула. — А мы в аэродинамической трубе. Воздух стоит. Запах йода чуешь? Воду тянет со дна.

— Хватит этого шаманства! — вклинился Егор Валерьевич, отодвигая капитана плечом. — Я плачу налоги в этот дотационный регион. Я создаю рабочие места. Моя компания оплатила фрахт парома по двойному тарифу. У меня контракт на 12 миллионов рублей горит! Из-за того, что какой-то кассирше причудились тучки, двести человек останутся без праздника, а мой бизнес пойдет ко дну?

— Если вы сейчас отойдете от пирса, ко дну пойдете вы все, — тихо сказала Марина.

— Все, с меня хватит, — Егор Валерьевич ткнул пальцем в грудь капитану. — Если через пять минут мои фуры не заедут на паром, я звоню прокурору. И вам обоим впаяют саботаж и упущенную выгоду. А ты, кассирша, будешь до конца жизни мою говядину отрабатывать.

Артем побледнел. Он сглотнул, кивнул мужчине и повернулся к Марине.

— Я капитан судна. Я принимаю решение. Печатай посадочные талоны.

— Не буду.

— Тогда я пошел заводить двигатели. Мотористу скажу, чтобы опускал аппарель вручную.

Дверь захлопнулась. Марина осталась одна. Она смотрела, как Артем бежит по бетонному пирсу к парому, а Егор Валерьевич победно машет рукой водителям своих белых фургонов-рефрижераторов. Очередь из обычных легковушек недовольно загудела — их отодвинули ради VIP-клиента.

Марина перевела взгляд на барометр. Стрелка дернулась и провалилась еще на два деления.

В воздухе внезапно стало нечем дышать. Словно кто-то накрыл порт горячим влажным одеялом.

Она открыла нижний ящик стола. Там лежал связка ключей. Один из них — длинный, с красной пластиковой головкой — был мастер-ключом от гидравлического пульта управления аппарелью. Той самой откидной рампой, по которой машины заезжают на паром.

Марина схватила ключи и выбежала из кассы.

На пирсе стоял оглушительный рев дизельных двигателей. Паром готовился к отходу. Огромная железная челюсть аппарели медленно опускалась на бетон, лязгая цепями.

Егор Валерьевич стоял возле первой машины и отдавал команды водителю.

— Давай, пошел! Левее бери!

Первый грузовик тяжело заехал передними колесами на стальную рампу. Паром слегка просел под весом.

Марина бежала к железной будке пульта управления, стоявшей у края пирса. Моторист Петрович, пожилой мужик в промасленном комбинезоне, уже собирался закрыть щиток.

— Петрович, отойди! — крикнула Марина.

— Ты чего, Николаевна? — он удивленно обернулся.

Она оттолкнула его, вставила красный ключ в замок безопасности, повернула его до щелчка и с силой рванула вниз главный стоп-кран гидравлической системы.

Раздался резкий свист стравливаемого воздуха. Механизм жалобно взвыл.

Аппарель замерла под углом. Передние колеса фургона находились на пароме, задние — на бетонном пирсе. Машина застряла намертво, перекосившись на бок.

— Ты что натворила, дура ненормальная?! — истошно заорал Егор Валерьевич, бросаясь к ней.

Он схватил её за плечо, сжав так сильно, что пальцы впились в ключицу.

— Отпустите, — Марина дернула плечом, но он не разжимал хватку.

— Поднимай обратно! Быстро! — мужчина покраснел, на его шее вздулись вены. — У меня там лед тает! Машину перекосило, сейчас холодильники коротнут!

— Я заблокировала контур, — ровным голосом произнесла она.

— Отдавай ключ! — он попытался выхватить связку из её рук.

Марина сделала шаг назад. Подошла к самому краю пирса, где внизу плескалась маслянистая темная вода.

Она разжала пальцы, и красный ключ с легким бульком исчез в заливе.

Наступила мертвая тишина, прерываемая только тарахтением застрявшего грузовика.

— Ты… ты труп, — прошептал Егор Валерьевич, отступая на шаг. Его глаза были пустыми от шока. — Ты понимаешь, что ты наделала? Ты повредила инфраструктуру порта. Ты уничтожила мой контракт. Ты завтра сядешь. Я лично проконтролирую.

С парома выбежал бледный Артем.

— Марина Игоревна! Гидравлика сдохла! Мы не можем ни отойти, ни машину назад сдать! Нас приковали к пирсу!

— Радуйся, Темочка, — сказала она, глядя на горизонт. — Что вы прикованы.

ЭКСТРЕННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ МЧС. Шквалистый ветер до 35 м/с. Выход в море категорически запрещен. — 13:42

Телефон пискнул в кармане Артема. Он достал его, посмотрел на экран и поднял глаза.

А потом солнце выключили.

Это произошло за три минуты. Небо из голубого стало фиолетовым, затем — черным. Не было никакого нарастающего гула. Просто с залива пришла стена.

Белая стена пены и воды высотой в два метра ударила в бетонный пирс.

Фургон, застрявший на аппарели, качнуло так, что задние колеса оторвались от земли. Трос лопнул с пушечным треском. Паром швырнуло о кранцы с такой силой, что Артема отбросило на металлическую переборку.

Ветер сбивал с ног. Марина ухватилась за стальную трубу ограждения. Рядом на четвереньках полз Егор Валерьевич. Его льняной костюм в секунду стал серым от грязи и соли. Дорогой телефон выскользнул из рук и улетел прямо в бурлящую мясорубку воды между паромом и пирсом.

Шторм крушил все. С крыши кассы сорвало металлочерепицу, она пролетела над головами и врезалась в столб. Если бы паром сейчас был на середине залива, с его плоским дном и высокой парусностью от грузовиков — он бы перевернулся через пять минут.

Они просидели на бетоне, вжавшись в трубы, около сорока минут. Когда шквал пошел на убыль, залив выглядел как свалка. У противоположного берега торчало днище перевернутого частного катера.

Вода стекала по лицу Марины. Она встала, отряхнула мокрые форменные брюки.

Егор Валерьевич сидел у колеса своей покореженной фуры. Из кузова, через треснувшую дверь, капала розоватая вода от размороженного мяса.

— Убытков на 12 миллионов, — хрипло сказал он, глядя в пустоту. Потом перевел взгляд на неё. — Ты могла просто не пустить нас на пирс. Вызвать полицию. Запереть шлагбаум.

— Вы бы пробили шлагбаум. Вы же здесь власть, — ответила Марина.

— Из-за тебя сломан портовый механизм. У меня сорван контракт, а неустойка пустит меня по миру. Я все равно подам на тебя в суд, тварь. За самоуправство и порчу имущества.

Через месяц состоялось заседание. Портовая комиссия признала действия кассира Марины Игоревны нарушением всех должностных инструкций. Спасение парома не отменяло факта умышленного саботажа.

Её уволили по статье. Суд обязал её выплатить порту 480 тысяч рублей за сломанный блок гидравлики. У Егора Валерьевича компания обанкротилась, его фуры конфисковали кредиторы, но свой иск о компенсации он тоже выиграл — частично. Марина будет отдавать половину своей новой зарплаты уборщицы до самой пенсии.

Она стояла на крыльце суда. Ветер шевелил её волосы. В кармане лежал сорванный с формы пластиковый бейдж с её именем — треснувший пополам, бесполезный кусок пластика. Внизу, в порту, снова светило солнце.

А как бы вы поступили на её месте?

Источник: https://ladywoman.ru/opuskay-apparel-zhivotnoe-zaoral-bogach-v-tu-zhe-sekundu-ya-otmenila-reys/

"Сколько людей, плывущих по этой реке, рискует затопить свои ладьи, перегружая их всяким нелепым скарбом, который, как им думается, сделает путешествие приятным и удобным, а на самом деле оказывается просто-напросто ненужным хламом .

Чем только не нагружают они свое утлое суденышко, заваливая его до самой верхушки мачты! Тут и нарядное платье и огромные дома; бесполезные слуги и толпы светских знакомых, которые ценят вас не дороже двух пенсов и за которых вы не дадите и полутора; пышные приемы с их смертной тоской; предрассудки и моды, тщеславие и притворство, и — самый громоздкий и бессмысленный хлам! — опасение, что о вас подумает ваш сосед; тут роскошь, вызывающая только пресыщение; удовольствия, набивающие оскомину; показная красота, подобная тому железному венцу, который в древние времена надевали на преступника и от которого нестерпимо болела и кровоточила голова .

Все это хлам, старина! Выбрось его за борт! Он делает твою ладью такой тяжелой, что ты надрываешься, сидя на веслах. Он делает ее такой неповоротливой и неустойчивой, что у тебя нет ни минуты покоя, ни минуты отдыха, которую ты мог бы посвятить мечтательной праздности; тебе некогда взглянуть ни на легкую рябь, скользящую по отмели, ни на солнечных зайчиков, прыгающих по воде, ни на могучие деревья, глядящие с берегов на свое отражение, ни на зеленые и золотые дубравы, ни на волнующийся под ветром камыш, ни на осоку, ни на папоротник, ни на голубые незабудки .

Выбрось этот хлам за борт, старина! Пусть будет легка ладья твоей жизни, возьми в нее только самое необходимое: уютное жилище и скромные радости; ту, которая тебя любит и которая тебе дороже всех; двух-трех друзей, достойных называться друзьями; кошку и собаку; одну-две трубки; вдоволь еды и вдоволь одежды. И ты увидишь тогда, что ладья твоя поплывет легче, что ей почти не грозит опасность перевернуться, да и не беда, если она перевернется: нехитрый, добротный груз ее не боится воды. Тебе хватит времени и на размышление, и на труд, и на то, чтобы насладиться солнечным светом жизни .» Джером К. Джером