Вообще-то за зиму он подрос, окрепчал, и стал очень красивый баран. А я научилась многому с ним: и подрезать копыта(он терпел, и прощал все ошибки, если где-то я дофига резанула, и зачастую ходил в носке с перевязкой, пока заживёт, и не сдирал повязку.) И стричь его научилась большими ножницами, без машинки, так, чтобы шерсть была одним руном, будто бы шкурку сняли. А после стрижки он был такой красивый, серебристый весь. Так-то старая шерсть сверху засаливается, и собирает пыль(поэтому барашки кажутся серыми), а на самом деле она была серебристо-белая, как снег на солнце. Он мне показал, как пасти стадо, как ухаживать, вырастил мне пастушьего щенка Дишу, я про него когда-нибудь отдельно напишу, овчарка за 500р))).

С ребятами этими, которые его тогда купили на Чкаловском, я виделась часто, и они участвовали в его жизни ещё один раз. Когда у меня овца провалилась в канализационный люк, они её доставали, а Бек был рядом, и смотрел. На них не бросался. Он простил им всё. Он вообще был очень добродушным, незлобливым животным. Даже когда у козы родились козлята, он подошёл, их понюхал, и принял, как своих. Водил их. Хотя это не были его - я козу специально к козлу возила, покрывать. При нем подросла моя дочка, и на нем же училась сама стадо пасти, и управлять животными, и потом гоняла со мной даже 42 головы быков и не боялась.

И вот пришла пора нам покидать Балашиху, и переезжать во Владимирскую область. А у нас был автоприцеп. Бека, и две овцы мы разместили в автоприцепе. А козу посадили в салон на заднее сиденье, и накрыли одеялом. И поехали.

И уже на въезде во Владимир, около поста ГАИ нас остановили ДПСники. Долго разговаривал ДПСник с моим мужем, проверил все документы, и на машину, и на прицеп, а я стояла рядом, и смотрела, как шевелится тент от прицепа, оттого, что животные там двигались, но баранов в нем гаишник так и не заметил. И козу в одеяле на заднем сиденье тоже не заметил. Хотя дочку в детском кресле через окошко увидел, что она там пристегнутая спит, и одеялком вместе с козой прикрыта, а то что козья морда у неё на коленках легла, он не увидел, ну может быть подумал, что собака такая, их же каких только не бывает.

И так мы приехали в Лемешки уже ночью. Выгрузили овец из прицепа, а когда стали выгружать козу, то она сломала себе переднюю ногу, когда неудачно прыгнула из машины. И пришлось мне до утра её лечить, мотать ей гипс, благо он был у меня, а вместо бинтов марли и тряпки взяла. Марли вниз, а тряпки уже поверх, для прочности. Ну, два бинта, если честно, у мужа из автооптечки слямзила, у него была старого образца, там было два бинта.

В результате, все овцы ходили пастись, а коза стояла или лежала на куче песка около дома, и я ей туда траву и ветки таскала. А Бека периодически сваливал с пастбища, и бегал её проверять, навещать. Прибежит, понюхает её, что она тут, и бегом обратно к овцам на лужайку. И так несколько раз в день. А около козы дочка моя из песка куличики лепила. Так что козе скучно не было. Дочка моя её даже закапывала в песок по самую шею.

А я как раз в это время на ферму устроилась работать, и познакомилась там с теперешней моей подругой, ветврачом Тамарой Васильевной, она меня и взяла на работу, потому что у меня была коза в гипсе, и она видела, как я из леса на своём горбу ей веточки таскаю повкуснее, целую вязанку. И мимо этой козы со сломанной ногой ходила на ферму работать, и оказывается, останавливалась около неё, и смотрела, как нога заживает, и даже ей колола какие-то уколы, глюконат кальция что-ли, а я даже не знала об этом тогда, только недавно узнала, она проговорилась. Она подумала, когда принимала решение, взять ли меня на работу: козу жалеет, и коров на ферме будет жалеть. Так и было.

Так что всё в моей жизни настолько взаимосвязано, что когда я оглядываюсь назад, мне страшно становится. Ведь если бы коза не сломала ногу, навряд ли бы меня без прописки, без всего, взяли бы работать, и тогда я б не подружилась никогда с Тамарой Васильевной, которая теперь как мама, к ней с любой бедой бегу, и всё можно рассказать, она и поругает, и посмеется, и посоветует дельное. А к родной маме я не могу с бедой пойти, только с хорошим надо, с победами. Больная, неудачливая - я ничего, кроме негатива, не услышу. Услышу только : "Яжтибеговорила!" Не, с бедой, это только к Васильевне бежать.

Продолжение следует)

А получилось так, что перед этой запаркою большинство наших ребят на юге в командировке были — кто в Жданове, а кто и еще подальше, в местах, где потеплей — в Рустави… Вот однажды на совете бригадиров и заворчали: там, мол, у людей жизнь как жизнь, там не только вкалывают, но умеют и отдохнуть, и о своем здоровье подумать, а мы тут, что называется, на износ чертоломим. Не успели еще в один жесточайший срок уложиться, а нам уже другой предлагают, еще пожестче: только на вас, мол, сибиряки, и надежда — надо!..

Управляющий трестом Павел Степаныч Елизаров подпер щеку ладонью, сидел, слушал, и непонятно отчего глаза у него все веселей да веселей делались. Засмеялся вдруг, откинулся в кресле, кулаки на стол выставил. А чего ж, говорит, вы хотели, братья-славяне?.. Другие, мол, времена — другие песни!.. Это в старой в Сибири сроки подлинней были: у кого — «десятка», у кого — «четвертак», а кому и вечное поселение… А мы-то с вами живем в каком, извините, веке?! Какое, мол, дело для нашей России делаем? Оттого и со сроками у нас куда веселей: не дают даже того, что по общепринятым нормам по всему Союзу положено. С тем же станом: чтобы его начать да кончить, чтобы до ума его довести — сколько требуется? Три года с половиной. А нам дали?.. Всего лишь два. А почему?.. Да потому, что знают, какие тут на стройке орлы выросли! Предложим им ту самую общепринятую норму — могут еще обидеться. За кого, мол, нас принимаете?!

И смотрит на нас, и все смеется.

Умел он как-то так смотреть — от взгляда его и на душе легче, и улыбнуться тоже захочется…

Наши и в самом деле заулыбались, головами закачали, но он вдруг построжал разом: а где, спрашивает, главный снабженец? Почему его на совете нет?!

Жмет на кнопку, вызывает секретаршу Ниночку, велит разыскать немедленно, а когда тот вошел, не может отдышаться, Павел Степаныч ему приказ: достать немедленно лучшего, какой только может быть в наших краях, барана. Откормить хорошенько. А как только стан сдадим — выезд на природу. Детский, значит, крик на лужайке. С шашлычками, естественно. Так он тогда сказал.

Снабженец свое обычное: «Бу сделано!» Мы руки потираем — это, конечно, разговор! — а управляющий ему еще раз, уже в спину: «Запомни, Генрих Абрамыч, — лучшего!..»

За всякими хлопотами об этом приказе Елизарова все почти что забыли, но на следующем совете он вдруг поднимает снабженца: «Генрих Абрамыч, доложи!»

И тут, брат, — представление…

Подходит Генрих к подоконнику, приподнимает шпингалеты, толкает рамы и вниз куда-то тоненьким голоском своим кричит: «Г-гебята, виг-га!»

И что бы ты подумал: за окном тросы тянутся, и появляется вдруг сварная клетка, а в ней — баран, да какой!.. Мы еще подхватить ее да в окно втащить не успели, а уже каждый разглядел, что там в ней за красавец.

Поставили клетку посреди кабинета, Генрих открывает дверку, и баран запросто себе выходит, в центре кружка становится: большой да крепкий, грудь мощная, шерсть чуть ли не до пола, а рога!.. Стань, кажется, их нарочно гнуть, и то не добьешься, чтобы была в них и такая красота, и вместе — сила.

Голову угнул, рогами водит, словно обувку нашу рассматривает, а сам глазищами своими голубыми по бокам зырк, зырк! И никакого в них нет испуга, а только уверенность, а может, даже и какая придирка…

Сапоги у всех оглядел, потом хвостишком вдруг дернул, маленько развернулся и точно на башмак Павлу Степанычу орешки сбросил. Радости было!.. И больше всех сам Елизаров радовался: не абы кого выбрал, а управляющего, молодец, мол, с характером баран. Свой!

Наши, как дети, смеются и галдят, а Генрих кричит: «И вегно, свой!.. Пгедставить газгешите: звать — Шашлык. Фамилия — Монтажников!»

Павел Степаныч до корзинки с ненужными бумажками на пятке дошел, с носка орешки сбросил и говорит: «Ты нам тут, Генрих Абрамыч, зубы не заговаривай!.. А то я тебя не знаю. Поскольку тебе теперь придется, кроме железок да всякой материальной части, еще о сене заботиться, наверняка не утерпишь, заведешь в деревеньке рядом под эту марку пару коровок у какой-либо пухлой вдовушки, будешь по вечерам попивать с ней парное молочко, а баран наш будет сидеть голодный!»

Генрих плечи приподнял выше головы, глазами хлопает, и голос у него такой, как будто не то что вот-вот заплачет, а зарыдает — не остановишь: «Неужели мои старые уши не подвели меня?! Павел Степаныч, это я?!» Управляющий спокойно: «Ну, а кто ж еще?» Генрих тычет себя в грудь пальцем с такою силою, что словно бы от этого и отступает на шаг-другой: «Пговалиться на этом месте, если я хоть когда-нибудь…» Но здесь уж управляющий пугается: «Генрих Абрамович, окстись!.. И так с кадрами беда, а ты мне весь цвет треста зараз хочешь погубить! Останемся вдвоем, тогда уж экспериментируй, так и быть… Подальше от него, товарищи, подальше!»

Тут Генрих, якобы до глубины души оскорбленный, тихо садится в уголочке, достает носовой платок, большой, как ресторанная салфетка, начинает жалобно сморкаться и вздыхать взахлеб, а мы, несмотря на жалостные его вздохи, дружно принимаем предложение управляющего создать авторитетную комиссию в составе трех человек — чтобы, значит, со всей ответственностью проследить за судьбой нашего красавца, не дать его снабженцу в обиду, — а заодно единогласно принимаем, конечно, и другое решение: поднажать на стане еще чуть-чуть…

Только тут, по-моему, наш Генрих платок свой спрятал, только тут и успокоился…

Дальше я могу как член этой самой комиссии — повезло, брат, что ты! Сподобился. Облекли доверием.

Ну, а если облекли, то что?

Из дома спешишь, кусок сахарку захватишь, бублик у тещи подзаймешь, а то и просто ржаной сухарик в карман положишь — угощение, значит, для своего подшефного… После оперативки перемигнемся с ребятами: давай и в самом деле проведаем?

И хоть обратно на участок несешься, как на пожар, успеешь заскочить в гараж, где ему уголок отгородили. Сунешь руку между штакетинами, дашь, что принес, губами выбрать, ладонь под шею подставишь, потреплешь снизу, а то и за рог ухватишь: пусть-ка повырывается, пусть разомнется… А отпустишь, он сперва угнет голову, замрет, а потом так вдруг отчетливо вздохнет. Не то что отдышаться хочет, ты понимаешь — нет, а вроде как жалеет каждый раз, что тебе уже бежать надо, а он в своем закутке опять один остается…

«Пока, — кричишь ему, — Бяшка!.. Не скучай!»

Уже, видишь, Бяшка.

Бяшка Шашлыкович Монтажников, если полностью.

Под этой уже уважительною кличкой прожил он у нас и осень, и всю долгую зиму, и раннюю весну… А что прикажешь?

Сперва подвели поставщики, прислали не те маслонасосы, а после наши отличились. Электромонтажнички. Хотели всех выручить, придумали сложнейшую «химию» с обкаткой оборудования и чуть ли не целую линию угробили… Сколько ватников, сказку я тебе, сгорело, пока всем миром пламя сбивали. Только успели сбить — пожарники прикатили. Им кричат: хорош, хватит, а они, видишь, решили показать, что тоже недаром хлеб едят: сколько воды в цехе вылили, что все трансформаторы пришлось ставить на ревизию да почти каждый второй потом перематывать.

И, с грехом пополам, сдали мы стан только в самом начале мая.

Ты себе это время представляешь?..

Еще последние кандыки цветут и уже черемша пошла. Первая. Солнышко вовсю на полянке светит, кукушка где-то совсем близко кричит, и ты лежишь на краю брезента с таким натюрмортом посредине, что от одного его вида дух захватывает, а кругом глухая тайга, уже и запах от машин в ней растворился — никто тебя не найдет, никто вдруг, как по тревоге, не поднимет, никто не пошлет брак чужой переделывать… Сегодня — расслабушка. Наш день.

Чуть подальше костер пылает, а поближе лежит наш Бяшка со связанными ногами, и бригадир Ченцов — Коля — Рука Не Дрогнет — над ним ножи булатные точит… Вот отложил брусок, поширхал их одним об другой, сперва на ногте попробовал, а потом волосок из кудрей из цыганских своих вырвал, приподнял двумя пальцами, отпустил и полоснул ножиком… Ножик так и сверкнул. Так и свистнул.

Коля сказал: «Бритва!..»

Шагнул к Бяшке, постоял над ним, постоял, потом качнул головой и на место вернулся, снова за свои ножи принялся — они как бритва, а ему, видишь ли, этого мало!

Кто-то из наших вздохнул и говорит: а может, мол, по граммульке?

Коля, хоть дальше всех стоял, первый откликнулся: «Налейте, братцы, и мне!.. Для точности глаза».

Чтоб все было и совсем точно, налили ему побольше, и он край рукава понюхал, крякнул нарочно по-разбойничьи и опять шагнул к Бяшке…

Тут я, признаться, отвернулся, стал на большую кедру́ смотреть: хорошая, думаю, кедра́, сильная и вполне лазовая — были бы только осенью на ней шишки…

Смотрю себе и смотрю, рядом тихо и тихо, а потом управляющий так громко и вроде бы строго спрашивает: «В чем дело, Ченцов?..»

Оборачиваюсь и тут замечаю, что не один только я кедру изучал, все наши, оказывается, коллективно интересовались, будет ли урожай на орехи…

Бяшка уже не лежит — встал, веревок на ногах нету, а на коленях около него стоит Коля — Рука Не Дрогнет, рубаху на себе дорывает.

Елизаров опять: «В чем дело?..»

А Коля как заорет: «Не могу, Пал Степаныч, ну, что хотите, не могу, кабы не знал его, давно уговорил бы, рука не дрогнет, а тут свой Бяшка — ну, не могу, пускай другой кто!..»

Я уже говорил тебе, что мы кружком по краям брезента полеживали, ну, а кто постарше, у кого, значит, кальция в косточках побольше, те на сиденьях — из машин повытаскивали — или на скатанных палатках мостились. Только управляющий, хоть был у нас самый пожилой, ничего такого не признавал, сидел всегда, как индусы сидят, как йоги, знаешь: пятки под себя, а коленки в стороны… Он же как мальчик был — худерба!..

Поставил теперь локоть на колено, голову на ладошку боком положил: думку думает, тихо!..

Тут и в самом деле, знаешь, тишина, даже кукушка и та годки отсчитывать перестала.

Он голову поднимает, Елизаров, и руками разводит: «Придется, Генрих Абрамыч, тебе!»

Тот вытянул шею, как черепаха из панциря, и опять себя пальцем в грудь: «Ми-не-е?!»

Управляющий, как всегда, спокойно: «А кто у нас герой?.. Ты».

Генрих как сидел с вытянутой шеей, так навзничь и опрокинулся, только сиденье скрипнуло. Лежит в траве, руки разбросал.

«А мы ведь его к ордену представили, — говорит Елизаров. — За стан. Хороший был мужик… жаль! Придется теперь посмертно».

Тут Генрих — как ванька-встанька. «Нетушки, — кричит, — нетушки!.. Это вы уж кого другого посмегтно, а мне таки ладно, живому дайте!..»

Все, конечно, покатываются. А что ты хочешь, если они уже лет двадцать вместе. Конечно, друг дружку с полуслова…

Мы-то ладно, смеемся, а Елизаров только все больше хмурится.

«Что-то я, — говорит, — не пойму вас, орлы!.. Может, добровольцы есть? Или нету?»

Тут кто-то робко так говорит: «Пал Степаныч, а может…» И запнулся.

Елизаров будто не понял: «Что — может-то?..»

«Может, до следующего праздника оставим?.. Бяшку?»

И все завздыхали, заворочались, что-то такое забубнили…

Елизаров молчал-молчал, вроде опять думал, и потом — ворчливо так: «Бя-яшка, Бяшка!.. Придумали, как назвать!»

Ему напомнили: ну, почему, мол, — Бяшка?.. Бяшка Шашлыкович, если и по отчеству.

А он: «Вот-вот!.. Бяшка Шашлыкович. А на большее души не хватило?! Он нам, как бы там ни было, и жизнь хоть немножко скрасил, и стан вырвать помог, а вы?!»

И руку к барану протянул, сказал громко: «Борис Кузьмич!.. Не обижаешься на нас, грешных?.. Нет? А ну подойди, если простил, Борис Кузьмич! Подойди!»

И что бы ты подумал? Постоял наш Борис Кузьмич еще немножко, постоял, вроде какую необходимую выдержку сделал, чтобы достоинство, значит, не потерять, а потом двинулся к управляющему, а в конце даже и шажку прибавил, и подбежал вроде… Есть, брат, что-то такое в природе, есть!

Стал рядышком, а когда Елизаров ладошку ему на холку положил, подогнул вдруг копытки свои, лег спокойно, как ручной, морду аккуратно вытянул на краю брезента.

А Елизаров попросил всех налить, правой приподнял стакан, а левую все так и не убирал с холки Бориса, выходит, Кузьмича. «Ну что ж! — говорит. — Все знаем, что чай можно пить с сахарком вприглядку. А у нас с вами нынче вприглядку другое — шашлыки!»

Помолчал-помолчал и уже другим тоном, так, словно и себя спрашивал, и с нами как будто советовался, спросил: «А может, это и ничего, а?..» И посветлел лицом и сказал: «За всех за вас, хлопцы!..»

Ну вот. Такие, значит, наши дела.

Остался он у нас жить. Борис-то Кузьмич. И когда выезжали через год, а то и больше, на следующий такой же пикничок, уже и ножика с собою не брали, а зачем?

Выпустим из машины, и гуляй себе вокруг, пощипывай травку. А то к скатерти нашей, к самобранке подойдет, то возле одного тебя полежит, с ладошки слизнет хлебушка с солью, то потом под бочок к другому перейдет, пока не позовет кто следующий… Это уж как обычай стал, знаешь: шашлыки-то наши вприглядку. Когда бы потом на природу ни выезжали, всегда его с собой брали.

А в управлении ему отдельный сарайчик сообразили, стайку, значит, чтобы от выхлопов в гараже не задыхался, правда, бывал-то он там довольно редко, только вот разве перед выездом на природу или сразу после него, а так жил на базе отдыха, как раз успели построить — от него и пошло, между прочим, наше подсобное хозяйство, за которое нас теперь по головке гладят и не нагладятся… Ну, да оно ведь всегда так: потом-то уж и руку пожмут, глядишь, и спасибо скажут, но почему, ты мне ответь, перед этим-то душу вымотать надо?.. Почему понять даже не пытаемся?!

Тут стоп. Однако точка.

Я ведь тебе обещал веселую историю, а?

Пусть пока такая и остается.

- У нас есть овечка, вы не возьмёте её к себе пожить?

Я подумала, козочке скучно, наверное, одной, возьму овечку к ней в пару. Овечки - они вроде бы безобидные.

- А где вы овечку взяли?

- Пришла к нам на дачу из леса, начала капусту есть, мы её заперли в теплице. У неё рана на ноге, может быть вы сможете вылечить?

Пошла я овечку забирать, а там не овечка, а молодой барашек с яйцами. На ноге шпагат привязан, и он пропорол кожу уже, и там по кругу рана, и в ране этой шпагат завяз. Кое-как я на веревке перегнала к себе баранчика, повалила, поддела шпагат этот пинцетом и срезала, а рану обработала и перевязала. И поселился у меня баран Бека.

Стал Бека с нами везде ходить. Сначала сшила ему ошейник из валенка старого, и на поводке водила, потом стала отпускать с поводка на пустырях, он уже от нас не убегал. Так и гуляли: я с дочкой в колясочке, козочка, и баран Бека.

Гуляли мы с ним на заброшенной детской площадке, где ржавые страшные горки такие, и они там с козочкой и дочкой моей играли, с горки катались попеременке. И ведь умные: никто никого никогда не толкал, все очередь соблюдали. Я сначала опасалась за дочу, а потом смотрю: они ждут, пока она съедет и уйдёт, а потом только сами едут. А забирались по лесенке, как и доча. Вообще ходили, куда она, туда и они за ней следом. А на шее у козы колокольчик был привязан, и я по звонку всех слышала, кто где. Другие дети, бывало, когда я ходила с ней одной на другие детские площадки, обижали Дашку, а козочка и баранчик никогда не обижали. Они с ней дружили.

Прошло уже пару месяцев, и явилась ко мне "банда" местных парней(ну как парней, где-то чуть за тридцать, все в татушках и перстнях) за баранчиком. Оказывается, они его купили, чтобы сделать сразу из него шашлык, а он от них убежал. Получилось как. Они его купили на военном аэродроме неподалёку, на Чкаловском, и привезли в багажнике. А пока подготавливались и решали, кому его резать, они его шпагатом за ногу привязали к кусту. Он шпагат перетер, и убежал в лес.

Они его искали, и не нашли. А потом, через некоторое время, через людей узнали, что он теперь у меня живёт, и пришли забирать.

Я поняла, что это их. Не стала спорить, они имеют право и забрать. Ведь они покупали его за свои деньги.

И вот эта банда молодёжи пришла на заброшенную детскую площадку как раз, со мной договариваться. И настроены они были весьма агрессивно, потому что морально готовились,что я барашка не буду без боя отдавать. Пришли, начали разговор, а Бек с Амкой(козой), и с дочкой моей, как раз с горки катались. Я парням и говорю :

- Да я не против. Идите, забирайте.

Они пошли. Встали около горки, и смотрят, как эта троица катается. И как дочка моя то верхом на Бека залезает, то за хвост его хватает, и едет за ним на попе(Бек безрогий был). Постояли, посмотрели... И вернулись ко мне(я на лавочке сидела).

- Как мы у твоей маленькой дочки заберём "коня"? Она плакать будет.

- Давайте я животных в сарайку отведу, а дочку домой, оставлю мужу, а сама приду, вы без неё "коня" заберёте.

- Так вы завтра с ней придёте, а "коня" нет. Она завтра плакать будет.

- Ну а что делать?

- Знаешь что... Оставь-ка его себе. Ему хорошо тут.

- Давайте я вам деньги отдам за него.

- Не надо нам ничего. Дарим мы его вам, дочке твоей. Живите себе, как жили, мы будем приходить, смотреть иногда, как вы с горки катаетесь, и с девушками если придём, ты ж не против будешь?

- Хозяин барин.

И Бек остался с нами жить.

Вот так у меня появился первый баран, а что дальше с ним было, я потом расскажу, ведь устала уже тыкать в клавиатуру, надо ж постепенно приучаться.