Экземпляр тов. Н⁠⁠

2003 год. Самара. Библиотека имени Ленина, читальный зал редкой книги.

Света устроилась сюда полгода назад. Она была высокой, сутулой, с длинными светлыми волосами, которые вечно выбивались из пучка.

Коллеги говорили: "Света, убери волосы, а то в клей попадут". Она убирала. Через пять минут волосы снова лезли.

Библиотека пахла пылью, старым текстилем и чем-то сладковатым, возможно химией, которой обрабатывали книги от жучков.

В читальном зале редкой книги было холодно даже летом. Батареи грели плохо, окна выходили на север, солнце сюда почти не заглядывало.

Вместо него были лампы дневного света, длинные, белые, с едва заметным мерцанием. Если смотреть на них долго, начинала болеть голова.

Её рабочее место находилось в дальней комнате, за массивной дубовой дверью с бронзовой ручкой.

Комната была квадратной, метров пятнадцать, с высоким потолком, на котором когда-то была лепнина, но её забили гипсом ещё в пятидесятые.

Вместо лепнины теперь была ровная белая поверхность и одна люминесцентная лампа под потолком.

Лампу не меняли лет десять, она мигала при включении, потом выравнивалась, но всегда чуть-чуть, едва заметно пульсировала.

На стене над столом заведующей висел портрет Ленина. Старый, в тяжёлой рамке, с выцветшими красками.

Ленин был изображён вполоборота, с рукой, засунутой за борт пиджака.

Классический советский портрет конца пятидесятых, таких наставили по всем учреждениям после XX съезда. Теперь они висели везде.

Никто их уже не замечал.

Света сначала не замечала портрет. Потом начала замечать. Потом поймала себя на том, что разговаривает с ним.

Это случилось в феврале, в метель, когда она осталась в библиотеке одна, сторожиха ушла домой раньше, а Света доделывала переплёт. За окном выло.

В комнате было тихо. Лампы пульсировали, и Свете захотелось услышать человеческий голос. Хотя бы свой.

- Ну что, Ильич, - сказала она, не поднимая головы от книги. - Опять мы с вами вдвоём.

Портрет молчал. Света подняла голову. Ей показалось или глаза Ленина чуть-чуть приоткрылись шире? Нет, конечно, показалось. Оптическая иллюзия.

Мерцание лампы. Она вернулась к работе.

В тот же вечер она нашла книгу.

"Материализм и эмпириокритицизм". 1909 год. Штамп бывшей партийной библиотеки, кармашек с формуляром, последняя запись датировалась 1937 годом, "Выдано тов. Н.".

Экземпляр был в ужасном состоянии: переплёт рассыпался, уголки страниц обломаны, корешок отсутствовал. На полях были пометки.

Мелкие, плотные, иногда до самого обреза, даже на титульном листе.

Света включила настольную лампу, старую, с зелёным абажуром, которая не мерцала. Положила книгу на подставку. Начала разбирать страницы.

Пометки были сделаны разными чернилами, разными почерками. Один выделялся - каллиграфический, с наклоном влево, очень мелкий.

Человек, который его оставил, писал с явным трудом, буквы то сжимались, то расползались, будто рука болела.

"Познание - это свет. Но свет не бывает без тени".

Света перевернула страницу.

"Чем ярче свет, тем темнее тень. Истина не спасает. Она обжигает".

Света замерла. Кто-то написал это в тридцать седьмом или позже? Чернила выцвели, бумага вокруг пожелтела.

Она читала дальше. Пометки становились страннее.

"Ленин прав: мир познаваем. Но познание меняет мир. Ты смотришь на правду, а правда смотрит на тебя".

"Мы думали, что строим светлое будущее. А построили зеркало. Мы смотрим в него и видим себя. Но кто смотрит на нас с другой стороны?"

"Света, не смотри слишком долго".

Света отшатнулась. Это было её имя. На полях книги 1909 года. Её имя. С заглавной буквы.

Она перелистнула на последнюю страницу. Внизу, под выходными данными, кто-то вывел мельчайшим почерком, почти нечитаемым:

"Свет познания не ослепляет. Он выжигает глаза. Закрой книгу, Света. Пока не поздно".

Она не закрыла.

Следующие две недели Света жила в библиотеке. Не буквально, ночевала то она дома, но всё свободное время проводила в читальном зале, с этой книгой.

Она перестала готовить, перестала убираться, перестала мыть голову. Волосы висели жирными прядями, под глазами залегли тени, пальцы пахли клеем и старой бумагой.

Пометки множились. Каждый раз, открывая книгу, Света находила новые. Будто кто-то писал их заново, поверх старых, свежими чернилами.

Она перестала понимать, где ленинский текст, где пометки тов. Н., а где её собственные мысли, которые она машинально выводила на полях, не помня себя.

Почерк был её. Мелкий, нервный, с одинаковыми хвостиками у букв в и д.

"Мир познаваем. Но познание это дверь. За дверью - никого. Только ты и твоя тень".

"Света, ты уже на той стороне. Просто не заметила".

Она вскочила. Стул упал. Книга осталась лежать на подставке. Света смотрела на страницу. Текст Ленина был напечатан типографским шрифтом.

Но между строк, в интерлиньяже, проступали другие буквы. Светлые, почти незаметные. Она наклонилась и прочитала:

"Закрой книгу".

Она не закрыла.

Света не заметила, когда в комнате погас свет. Не потолочный, тот давно не работал. Зелёная лампа с абажуром. Она горела и вдруг перестала.

Света подняла голову. Лампочка была целой. Она щёлкнула выключателем - ничего. В комнате стало темно. Только тусклый свет из коридора пробивался под дверью.

Света встала. Подошла к двери. Открыла.

В коридоре горели все лампы. Свет был ярким, белым, болезненным. Света зажмурилась. Когда открыла глаза, коридор был пуст.

Но стены стали ближе. Коридор сузился. Сантиметров на десять с каждой стороны.

Она вернулась в комнату. Зелёная лампа зажглась сама собой. Света села за стол. Книга была раскрыта на последней странице.

Под колофоном, свежими чернилами, её почерком:

"Света, ты уже прочитала всё. Осталась последняя строчка".

Она перевернула страницу. Задняя обложка была чистой. Света смотрела на неё минуту, две, пять. Ничего не появлялось. Она попыталась закрыть книгу.

В этот момент страницы книги вдруг начали светиться изнутри. Ярким, болезненно-белым светом, который не освещал комнату, а только выжигал глаза.

Света зажмурилась - но свет проходил сквозь веки, оставляя на сетчатке чёрные провалы.

Она открыла глаза и увидела, что буквы на страницах, которые ещё секунду назад были обычными, теперь сочились тьмой.

Не чернилами, а плотной, жидкой чернотой, которая стекала с бумаги, сворачивалась каплями и исчезала, не долетая до пола.

Буквы выжигались прямо на её сетчатке, оставляя следы, которые не могли стереть ни слёзы, ни моргание. Света смотрела на них, не в силах отвести взгляд.

Тьма текла со страниц, но не падала вниз, она поднималась к её лицу, к её глазам, к тому месту, где кончалось зрение и начиналось что-то другое.

Потом всё погасло. И свет, и тьма. Лампы не зажглись. Света осталась одна в чёрной комнате, с книгой, которую она не могла закрыть.

Она просто сидела и смотрела внутрь себя, туда, где больше не было ни страниц, ни строк, ни Ленина, ни Светы. Только память о свете. Только память о тьме.

И они были неразличимы.

Она сидела неподвижно, слушала тишину. Сердце билось ровно. Страха не было, только странное, тягучее спокойствие. Потом она услышала дыхание. Сзади. В метре.

Света не обернулась. Она встала, нащупала дорогу к двери, вышла в коридор. Там было темно, но память подсказывала повороты.

Она прошла читальный зал, гардероб, тамбур. Входная дверь была открыта.

На улице горели фонари. Был вечер. Света посмотрела на свои руки - они были в пыли. И в крови.

Тонкая плёнка, как если бы она долго держала что-то острое и не замечала порезов. Она потёрла ладонь о ладонь. Кровь смешалась с пылью, стала грязной, бурой.

Света пошла домой. Не оглядываясь.

Она уволилась на следующий день. Заявление написала дрожащей рукой. Заведующая не спросила причин, вид у Светы был такой, что вопросы излишни.

- Книгу в фонд поставить? - спросила заведующая.

- Поставьте, - сказала Света. - Только не на виду. Подальше. В закрытый стеллаж.

- Что с ней не так?

- Всё так.

Заведующая не поняла, но спорить не стала. Света собрала вещи. Сдала пропуск. На ступеньках библиотеки остановилась, посмотрела на небо.

Оно было серым, низким. Она стояла и смотрела, пока не потемнело в глазах. Потом пошла домой.

Сейчас Света работает уборщицей в школе. Живёт одна, не заводит знакомств, не вступает в разговоры. Дома занавешивает окна старыми простынями на кнопках.

Она боится не темноты. Она боится снова увидеть тот свет - яркий, белый, без источника. Тот, в котором нет теней.

Потому что если нет теней - значит, нет и того, кто их отбрасывает. Нет её. Только свет. Бесконечный, ровный, пустой.

Иногда, когда она моет полы в школьной библиотеке, она смотрит на портрет Ленина над доской. Смотрит и ждёт. Портрет молчит.

Но она знает - он видит её. Все они видят. Те, кто писал на полях. Те, кто не закрыл книгу.

Света знает: однажды она снова откроет глаза в темноте и увидит его. И на этот раз не сможет закрыть. Он будет ждать. Он умеет ждать. Он ждал с 1909 года.

Она живёт. Терпит. Ждёт вместе с ним. Но однажды, когда она сядет за стол, положит руки на колени и закроет глаза, он придёт. Не из книги. Из неё самой.

Из того места, где кончается Света и начинается свет.

И тогда она поймёт, что истина не освобождает.

Истина - это когда ты остаёшься одна в пустой комнате с книгой, которую не можешь закрыть, и светом, который не можешь погасить.

Она не знает, сколько ей осталось. Но каждый вечер она смотрит на свои ладони. Они чистые. Пыли нет. Крови нет. Только линии. Те, что были всегда.

Они пульсируют. Едва заметно. В такт чему-то, что она не видит, но чувствует.

Где-то в библиотеке, в отделе хранения редкой книги, на полке с грифом "особо ценные", стоит экземпляр "Материализма и эмпириокритицизма" 1909 года.

На последней странице, под колофоном, кто-то вывел свежим почерком три слова.

Если кто-нибудь откроет книгу сейчас, он увидит эту надпись. И, может быть, послушается.

Но Света не послушалась. Никто не слушается.

В этом весь свет. В этом вся тьма.