Волк войны (часть 2 из 4)⁠⁠

1 часть | 2 часть | 3 часть | 4 часть

8 апреля 1917 года.

Оно пришло за нами в ночи.

Луна была большая и полная, а по земле лежал густой слой тумана. Мы всполошились, когда он начал наползать, лихорадочно полезли в сумки за масками, решив, что это газ. Сила привычки.

Тот раздирающий уши вой мы услышали около полуночи. Определить, откуда он шел, не удалось, но он был недалеко.

Мы все приготовили оружие, даже Абернати. «Держать позицию, ребята!» — сказал он, и его обычная напыщенная удаль звучала глухо из-под газовой маски. Отто и Ганс были в ужасе, пытались вырваться из дота, пока мы старались надеть на них маски. «Lasst uns raus! Lasst uns raus!» — кричали они во всю глотку, пытаясь пройти мимо Крысолова, который стоял в проеме и размахивал своей лопатой с яростью Цербера, охраняющего врата Гадеса.

Вой раздался снова; на этот раз он прозвучал ближе к нам. Что бы это ни было, оно, судя по звуку, двигалось, кружило вокруг нас. И было понятно, что оно большое. Это чувствовалось по тому, каким низким был звук, и по громовому эху, отдававшемуся в костях. Напомнило мне, как рокотали и лязгали танки, переползая через поля, — железная какофония, разносящаяся эхом на мили.

Я до белых костяшек стиснул винтовку, руки и все тело дрожали, и я завидовал «льюису» Бейкера. Он казался более подходящим оружием для такого случая: мой «ли-энфилд» берет лишь две обоймы по пять патронов и бьет по одному выстрелу за раз, а «льюис» выпускает сорок семь патронов .303 в полном автомате. Но даже с поддержкой этого металлического монстра Бейкер трясся не меньше моего. Мы все тряслись. Мы видели, что осталось от гуннов, когда они вышли против этой твари, а у них было и оружие получше, и людей больше, чем у нас. С какой стати нам было надеяться, что мы справимся лучше?

«ВОТ ЧЕРТ!» — вскрикнул Пол, задергавшись и хлопая себя по ногам. Мы посмотрели вниз и увидели, что под туманом кишит рой — приливная волна крыс, в исступлении разбегающихся по дну окопа и лезущих нам по ногам. Мы все начали повторять за Полом, дергаясь, как безумные, в надежде стряхнуть с себя мелких паскуд. Впрочем, крысы-то соображали правильно: они убегали.

В этой суматохе двое обезумевших немцев как-то сумели одолеть Крысолова и вырвались, исчезнув в тумане, когда бежали по окопу. Никто из нас не стал за ними гнаться; честно говоря, я не мог их винить за то, что они побежали. Они уже прошли через это один раз — зачем снова играть со своей жизнью? Но я недолго держался этой мысли: через считаные минуты стали слышны разносящиеся эхом крики этих несчастных, которых разрывала на части та мерзкая тварь.

«У них не могло быть времени выбраться из окопа», — проскулил Гарольд. Эта тварь была здесь. И приближалась к нашей позиции. Скорее всего, она наблюдала за нами, выбирая, кто из нас окажется слабым звеном.

И я увидел ее позади Пламмера: большая черная фигура поднималась из тумана и нависала над ним, как исполинское надгробие.

Даже теперь мой мутный, издерганный рассудок с трудом находит объяснение тому, что именно я видел. Когда я увидел это впервые, я подумал, что, может быть, это медведь. Сложение было похожее: огромное тело, гигантские лапы, маленькая голова. Что бессмысленно, ведь в этих местах дикие медведи не водятся, но, может, он убежал из зверинца или цирка или откуда-то еще — мой мозг судорожно пытался придать смысл тому, на что я смотрел. Но это было невозможно. Эта тварь была ГРОМАДНОЙ. Она стояла в полный рост тринадцать футов. Никакой медведь таким не бывает.

Шерсть у нее была смоляно-черная, почти непроницаемая. Даже в лунном свете очертания зверя во тьме едва различались. Ясно видны были только большие горящие желтые глаза, пасть, шерсть вокруг морды, окрашенная густым кровяным багрецом, будто крашеная ткань, и его чудовищные клыки — рваные, как осколки снаряда, и длинные, как штыки.

В одно мгновение все мои сомнения и вопросы о том, что здесь произошло, отлетели прочь. Альбер говорил правду. Это был не зверь. Loup-Garou существовал на самом деле, он был здесь, и теперь мы все умрем.

Тварь тут же схватила Пламмера, вдавив его в грязь лапами толщиной со стволы деревьев. А затем принялась жрать бедного старика живьем, вспарывая его плоть острыми как бритва когтями, будто он был из папиросной бумаги. Его болезненные крики о помощи милосердно оборвались, когда гнусный демон вонзил зубы ему в горло, едва не сорвав голову с плеч. Кровь ударила в нас гейзером, паря в холодном ночном воздухе.

Мы сбились в группу и начали стрелять по ней, обдав тварь волной горячего свинца. Но это ничего не дало. Совершенно ничего. Будто ее черное тело впитывало наши пули, как губка. Единственное, чего мы добились, — разозлили ее.

В приступе голодной ярости она встала на четыре лапы и рванула на нас, врезавшись в нас, как взбесившийся бык в посудную лавку. Пока мы разбегались, она успела схватить Пола зубами за грудь и подняла его в воздух, мотая им, будто он игрушка в собачьей пасти. Его тело разорвалось надвое от давления смыкающихся челюстей, мышцы, кости и жилы лопались, как сырые сучья. Верхняя половина отлетела в залитую водой воронку, а нижняя обмякла на землю, как мешок картошки, и кишки расползлись, будто дергающиеся щупальца осьминога.

Гарольд бросился на зверя с примкнутым штыком, пытаясь пробить ему бок, а Крысолов поднырнул под него, чтобы вспороть ему брюхо. Клинок вошел, но застрял в толстой лохматой шкуре монстра. Раздраженная беспомощными попытками обоих, тварь пнула Крысолова, отшвырнув его куда-то в воронку, а Гарольда смахнула своими громадными лапами, как муху, и он ударился о стену окопа — силы удара хватило, чтобы убить его: кости треснули, а кровеносные сосуды лопнули изнутри.

Абернати попытался броситься наутек, но зверь схватил его за одну из рук и швырнул через окоп, а рука вырвалась из тела прямо из сустава, будто он был пряничным человечком. Я не видел, куда он упал и жив ли он вообще. Я осел на землю, окоченев от страха. Монстр подкрался ко мне ближе, изучая меня, будто выжидал, побегу я или нет. А может, он знал, насколько все для меня безнадежно, и просто смаковал момент. Драться с ним я не мог, а даже если бы набрался духу бежать, он поймал бы меня в одно мгновение и сделал бы из меня фарш. Я закрыл глаза и отвернулся, надеясь, что зверь хотя бы сделает мою смерть быстрой.

БАМБАМБАМБАМ! Зверь отшатнулся от меня, когда его накрыла волна выстрелов, и позабыл о готовом обеде перед носом. Я посмотрел через окоп: это Бейкер стрелял в тварь из своего «льюиса». Увидев свой шанс сбежать, я бросился и укрылся от глаз в бетонном доте. Я не выглядывал, чтобы посмотреть, что стало с Бейкером, — мне и не нужно было: я слышал все, хотя лучше бы не слышал. Я слышал дикий, звериный визг монстра — его боевой клич. Приглушенные крики Бейкера, его вопли, зовущие меня на помощь, оборвавшиеся резким мокрым хрипом. Звуки, с которыми трескались его кости, рвалась плоть, а кровь лилась на дно окопа и впитывалась в темную землю.

Вот в этот миг все стало для меня слишком, и я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, было раннее утро. Зверь исчез. Я лежал в бетонном доте, и Альбер меня караулил. Он подал мне флягу с джином, которую где-то нашел, и уговаривал сделать глоток. Не мой напиток, но при таких обстоятельствах я осушил все до дна. «Buvez lentement! Медленно!» — уговаривал француз, но я не слушал его просьб. Жидкость обожгла мне рот и горло, а горькое хвойное послевкусие отравило меня изнутри, пока я сдерживал кашель.

«Мы одни остались?» — спросил я мутно, приходя в себя.

Альбер помотал головой и указал за дверь.

Крысолов был жив: он сидел у входа в дот и подравнивал себе ногти охотничьим ножом. Он вел себя так, будто событий прошлой ночи и вовсе не было. Я завидовал тому безумию, каким он поражен.

Ему приходилось куда легче, чем Абернати, который чудом все еще был жив; он сидел на лавке, перебинтованный так, как только смогли эти двое. Он просто сидел, глаза были как плошки, но было видно, что смотритель, так сказать, покинул свой маяк. Снарядный шок.

Как бы ни был мне неприятен этот человек, в тот момент мне его было жаль. Думаю, за три года войны это был первый раз, когда его задело; это была его первая настоящая встреча со смертью — то, чего его мозг просто не сумел вместить в себя разом.

С помощью Альбера я поднялся и вышел наружу. Я увидел тела моих друзей, сложенные в кучу и готовые к сожжению. Джин наконец ударил мне в кровь, и меня внезапно охватила праведная ярость. Они мертвы. Пол, Гарольд, Пламмер, Бейкер. Мы вместе пережили преисподнюю, я полагался на них, а они на меня. В этом смысле мы были как братья. А теперь их нет, и я остался один.

И тут меня осенило. Сегодня ночью снова будет полная луна. Оно вернется, чтобы нас добить. Бежать было бы бессмысленно: оно все равно нас найдет, а если и не найдет, нас схватит армия — и что мы им тогда скажем? Нас либо кинут в дом умалишенных, либо расстреляют за трусость.

Безысходность этой минуты, видно, что-то во мне сломала: я должен был выступить против этого сейчас, пока не поздно.

Альбер пытался меня отговорить. «Если ты будешь драться с этим зверем, ты умрешь. Надо уходить, пока есть возможность».

«Уйти нам ничем не поможет», — сказал я, лихорадочно хватая связки немецкого динамита и набивая ими мешок.

«А даже если бы помогло — что с подкреплением? А с любым, кто сюда придет? Ты не понимаешь? Оно не остановится, если мы ничего не сделаем».

«Но Loup-Garou ничем не убить! Прошу тебя, друг, послушай голос разума! Это самоубийственная затея, и ты сам это знаешь!»

«Ну и пусть! Лучше умереть, пытаясь, чем быть трусом! А именно трусом тебя и назовут, если тебя схватят при побеге отсюда. Что хуже: рисковать своей шеей там или быть расстрелянным за дезертирство?»

Я не мог позволить себе задумываться над словами Альбера, даже если тихий голос в моей голове твердил, что он, наверное, прав. Но нет на этой земле ничего неубиваемого. Я должен был верить, что есть способ сразить это злобное создание и избавить мир от продолжения его ужасов, — даже если это значит погибнуть самому.

…

Я взял пулемет Бейкера, пару лент патронов и стал искать следы. Найти их было нетрудно, тот монстр не заботился о том, чтобы прятать свои следы: по окопу он оставил цепочку огромных отпечатков и брызг крови в грязи, будто хлебные крошки в лабиринте. Я шел по ним через системы траверсов, вышел из окопа и оказался на германской территории. Альбер был со мной, несмотря на все свои возражения; полагаю, он чувствовал, что каким-то странным чувством чести обязан помочь мне в этой дурацкой затее, или моего доводa про расстрельную команду хватило, чтобы его подтолкнуть. А Крысолов пошел с нами потому, что… ему было нечем больше заняться. Я был рад, что они со мной: мне понадобится вся помощь, какую можно получить.

Поначалу мы старались вести себя скрытно: идти за этим монстром было и без того опасно, но британец из ирландских «пэдди», канак и францик, идущие по германской земле в открытую, будто прогуливаются по парку в воскресный день, — это верный способ, чтобы нас всех разорвало в клочья на месте.

Но там было пусто. Мы прошли мимо их лагеря — разбомбленных остатков старой французской деревни; все, что мы увидели, — это разодранные палатки, забрызганные кровью, разбитые повозки и несчастные выпотрошенные лошади, еще запряженные в них, изломанное оружие и гильзы на земле, да кучи неопознаваемых остатков, гниющих на солнце и поедаемых стервятниками. Следы работы монстра. Должно быть, оно пришло и вырезало их всех в ту первую ночь. Неужели нет конца ненасытному аппетиту этой злобной твари? Сколько же оно может съесть? И убивало ли оно вообще ради еды? Или все это лишь ради удовольствия удачной охоты?

В тот миг, даже при всей моей пьяной ярости, у меня начало обрываться сердце: это же была целая проклятая армия, и даже ЕЕ не хватило, чтобы остановить эту тварь!

След вывел нас из немецкого лагеря к краю выжженного, изрытого артиллерией леса. Земля и трава были пепельно-серыми, а обугленные черные деревья стояли высокие, как церкви. Пока мы шли, я чувствовал его присутствие, чувствовал, что оно за нами смотрит. Почему оно на нас не напало, сказать не могу.

Повадки этого создания сбивали меня с толку, и чем больше я пытался вытянуть подробности из Альбера, тем больше у меня становилось вопросов. Сколько времени оно здесь? Видели ли его немцы раньше? Как они ни разу не столкнулись с ним до сих пор — да и мы, если на то пошло? Почему только теперь оно дало о себе знать и стало нападать на нас? Единственное логичное объяснение, к какому я мог прийти, — что, может быть, какое-то время оно довольствовалось более легкой добычей и просто кормилось мертвыми и умирающими. Этого-то здесь в избытке. И, может, оно медлило напасть на нас, потому что не знало, насколько легко нас убить: если верить всей истории Альбера, этот демон умудрился протянуть через века с четырнадцатого столетия. Многое изменилось; прошли времена, когда у людей были только мечи, стрелы и пушки. А теперь? Теперь ему приходится иметь дело с мощными пулеметами, артиллерийскими снарядами и взрывчаткой, танками и самолетами.

Проследив за цепочкой следов, кажется, целые часы, мы натолкнулись на него: осыпающиеся руины большого замка, скрытые под покровом пепла и кустарника. Должно быть, это и был замок барона из рассказа Альбера.

Мы вошли в обветшалые руины. Место было безлюдное: в каждой комнате этого запустевшего лабиринта не было ничего, кроме растрескавшихся каменных стен с пеплом, паутиной и черными вьющимися побегами, пробивающимися сквозь тлен, гнилой, расщепившейся деревянной мебели под густыми слоями сажи и пыли и покрытых плесенью, изъеденных молью гобеленов. Через темные сырые коридоры мы вышли в зал, огромный по размерам, освещенный солнцем, проникавшим сквозь пустые готические оконные проемы и большую дыру в провалившейся крыше. Должно быть, это была пиршественная зала, и в каком-то смысле она ею и осталась: на каменном полу лежали сотни, а может, и тысячи трупов и костей, и человеческих, и звериных, накопившихся за века.

Я взглянул на часы: четыре часа дня. Скоро сядет солнце. Я решил, что мы устроимся здесь, и мы взялись за работу. Мой план: используя себя как приманку, мы заманим зверя в залу через коридор, который мы обвяжем немецким динамитом. Как только он окажется на месте, я подорву заряды, коридор обрушится и придавит зверя тяжелым каменным завалом.

Начала опускаться ночь. Ловушка расставлена. Я дал Крысолову и Альберу поспать, а сам стою в караул. Пока я сижу и пишу это, ярость моя рассеялась и начал закрадываться рассудок. Мне стыдно, что я втянул этих двоих в такое. Стыдно за то, что рискую оставить Мэри вдовой, а Уинни — без отца. Я понимаю, что Альбер был прав: это наверняка самоубийственная затея. У нас почти нет шансов, если мой план провалится. Но я чувствую, что должен попытаться.

Я провел здесь три года своей жизни на самоубийственной затее. Именно этим и была вся эта глупая война. Всякая национальная гордость за Англию и корону выветрилась из меня без остатка, оставив лишь чувство жгучей тоски. Мы были здесь не для того, чтобы защищать свои семьи и страну от вторгшихся монстров. Мы были здесь, чтобы умирать и набивать карманы королей, политиков и тех, кто наживается на войне. Но здесь, в этом аду, у меня хотя бы были друзья. Только они и держали меня в рассудке, держали меня человеком. А теперь их нет.

И даже если я выживу и доберусь домой, что там осталось для меня? Я слышал рассказы о людях, которые ушли с фронта и вернулись домой лишь для того, чтобы обнаружить, что это больше не их дом. Они чувствовали себя чужими и далекими от друзей и семьи, а к концу отпуска почти умоляли отправить их обратно на войну. Случится ли это со мной, если я вернусь домой? Стану ли я чужим для жены и ребенка? Боюсь, эта война изменила меня слишком сильно, и теперь, без друзей, я и сам стал чем-то вроде монстра.

Я могу говорить себе и остальным, что рискую нашими жизнями из бескорыстных побуждений, что, убив этого зверя, мы спасем неведомое число жизней. И хотя все это хорошо и справедливо, не в этом настоящая причина, по которой я здесь. Я хочу мести. А если Бог не даст мне такой чести, то я хотел бы, может быть, снова увидеть своих друзей.

Если… Если я не вернусь и кто-нибудь найдет этот дневник, пожалуйста, позаботьтесь, чтобы его отправили домой моей жене. Мэри, я люблю тебя. Жаль, что у меня не было больше времени сказать тебе это, и сказать, как ты сделала мою жизнь полнее, и как каждую ночь за эти три года я не хотел ничего сильнее, чем снова обнять тебя.

И Уинни, прости меня. Мне так жаль, что меня не было рядом с тобой. Что я не видел, как ты растешь, не играл с тобой и не утешал тебя, как отцу и положено.

Как бы я хотел, чтобы все было иначе. Чтобы этой войны никогда не было и никому из нас, ни с той, ни с этой стороны, не пришлось умирать из-за вспыльчивости и бездарности наших королей и кайзеров, оставляя наших близких одних собирать осколки своих разбитых жизней.

__________________________________

Оригинал: «Warwolf, part 2», John09101

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу