Вечный клинок. Глава 8⁠⁠

Мастерская Цубаеши встретила их запахом бумаги, рисового клейстера и сухих трав. Это было небольшое, но крепкое строение на окраине ремесленного квартала, с толстыми глинобитными стенами и надёжными ставнями. Отец Акико, старый Цубаеши, оказался молчаливым человеком с мозолистыми руками и глазами, которые умели видеть правду за самыми красивыми словами.

Он взглянул на окровавленного Такеши, на бледную, дрожащую Миюки, на решительное, но встревоженное лицо дочери — и не задал ни одного вопроса. Только кивнул в сторону жилой половины и коротко бросил:

— Воды в котле. Чистое бельё в сундуке. Я посторожу у ворот.

Акико хотела что-то сказать, но отец уже вышел, прихватив с собой старый, но ухоженный меч, висевший на стене. Такеши проводил его взглядом и подумал, что понимает, от кого Акико унаследовала свой характер.

Они расположились в дальней комнате, служившей и спальней, и складом готовой продукции. Миюки, едва коснувшись головой циновки, провалилась в сон — детский организм не выдержал напряжения долгого дня. Акико укрыла её старым ватным одеялом и осторожно, стараясь не разбудить, вытащила из-за пазухи девочки шкатулку.

— Она не выпускала это из рук всю дорогу, — тихо сказала Акико, кладя шкатулку на циновку между собой и Такеши. — Даже когда засыпала, пальцы были сжаты.

— Правильно делала, — так же тихо ответил Такеши. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и перевязывал плечо. Акико помогла ему снять окровавленную одежду и теперь накладывала свежие бинты поверх тех, что уже пропитались алым.

— Ты так и не ответил, — сказала она, не поднимая глаз. Её пальцы, аккуратные и тёплые, касались его кожи. — Там, в развалинах. Я спросила, кто ты.

Такеши молчал. Он смотрел в одну точку на стене, где тени от масляной лампы плясали причудливый танец.

— Ты не обычный ронин, — продолжила Акико, затягивая узел. — Обычные ронины не дерутся с призраками. Не выживают после того, как трое убийц с демонической скоростью загоняют их в угол. И не заживают за ночь так, как зажила твоя рука после дуэли с Като.

— Ты проверяла? — спросил он, и в его голосе не было обиды, только усталое любопытство.

— Конечно. Я же не дура. Во время перевязки плеча, когда ты отвернулся, я отогнула край повязки. Там была только тонкая розовая полоска. Такая, как бывает через неделю после ранения. Не через день.

Она подняла глаза и посмотрела на него в упор. В свете лампы её лицо казалось старше, серьёзнее, но в глазах всё так же горел неугасимый огонь, который он успел полюбить и возненавидеть одновременно.

— Так кто ты, Такеши Курошизу? Или как там тебя на самом деле зовут?

Он вздохнул. Долгий, тяжёлый вздох человека, который слишком долго носил в себе то, чем нельзя поделиться.

— Акико... — начал он.

— Рассказывай, — тихо, но твёрдо сказала Акико.

— Что именно? — Такеши попытался улыбнуться, но улыбка вышла усталой, почти болезненной.

— Не играй со мной, — она подалась вперёд, и в свете масляной лампы её глаза блестели решимостью. — Ты дрался с существами, которые исчезают и появляются из ниоткуда. Ты знал, куда бежать, знал, как их заманить, знал, что делать на той лесопилке. Ты двигался так, будто всю жизнь только и делал, что охотился на призраков. Кто ты?

Такеши молчал, глядя на пляшущее пламя. В голове проносились обрывки воспоминаний — лица, имена, битвы, слившиеся в один бесконечный день. Как объяснить этой живой, отчаянно любопытной девушке то, что он сам не мог принять до конца?

— Я тот, кого ты видишь, — сказал он наконец. — Странствующий ронин. Без дома, без господина, без цели, кроме следующего рассвета.

— Неправда, — Акико покачала головой. — Обычные ронины не ведут себя так, будто их не волнуют полученные раны. Обычные ронины не знают секретных троп на крышах. Обычные ронины... — она запнулась, подбирая слова, — они не смотрят на мир так, будто уже видели его тысячу раз и тысячу раз прощались.

Такеши усмехнулся.

— Ты слишком наблюдательна.

— Это единственное, что у меня есть, — парировала она. — Наблюдательность и любопытство. Ещё упрямство, если ты не заметил.

— Заметил, — в его голосе впервые за вечер проскользнула тёплая нотка. — Ты напоминаешь мне... одного человека, кого я знал давным-давно.

— Кого?

— Неважно, — он отвёл взгляд. — её давно нет.

Акико притихла, обдумывая его слова. Потом спросила тише:

— Почему ты не остановишься? Не осядешь где-нибудь? У тебя же наверняка было много возможностей. Дом, семья, покой.

Такеши долго молчал. Пламя свечи отражалось в его старых глазах, плясало, создавая иллюзию жизни там, где давно уже всё замерло.

— Видишь ли, Акико, — произнёс он наконец, и голос его звучал отстранённо и в то же время проникновенно, — есть вещи, которые не отпускают. Не люди, не места, не воспоминания. Как бы это назвать... сама суть, наверное. Моя суть такова, что если я перестану двигаться, если позволю себе осесть, пустить корни... — он сделал паузу, подбирая слова, — то потеряю себя окончательно.

— Я не понимаю, — честно призналась она.

— Смерть убегает от меня, — сказал он, и в его голосе проскользнула знакомая, насмешливая нотка, за которой она уже научилась угадывать боль, — если я не буду продолжать путь, она может решить, что я сдался и тогда забудет обо мне окончательно.

Акико смотрела на него, и в её глазах смешались непонимание, жалость и что-то ещё. Может быть, восхищение перед этой странной, пугающей философией.

— Ты говоришь загадками, — прошептала она.

— Это единственный способ говорить о таких вещах, — ответил он. — Прямые слова слишком больно ранят.

Они сидели в тишине, слушая дыхание Миюки и потрескивание углей в очаге. Где-то далеко прокричала ночная птица. Город засыпал, укрываясь тьмой, но в этой маленькой комнатке время, казалось, остановилось.

Утро выдалось серым и ветреным. Небо затянуло тучами, и в воздухе пахло приближающимся дождём. Миюки проснулась рано, с первыми петухами, и первым делом схватилась за пазуху, где должна была лежать шкатулка.

— Она здесь, — сказала Акико, протягивая девочке завёрнутый в ткань предмет. — Я только подержала, пока ты спала. Цела.

Миюки прижала шкатулку к груди и посмотрела на Такеши. В её взгляде, как и вчера, не было детской доверчивости, только настороженная благодарность и ожидание.

— Что теперь? — спросила она.

Такеши, уже одетый и с новой повязкой на плече, сидел у окна и смотрел на улицу.

— Теперь, — сказал он, — мы подумаем, что делать дальше. Ты не можешь вечно прятаться по подвалам. Те, кто за тобой охотится, не остановятся. Они знают, что ты в городе.

— Я знаю одно место, — вмешалась Акико. — Додзё Кагэмасы. Старый мастер никому не отдаёт тех, кого взял под защиту. Если он согласится приютить Миюки, там она будет в безопасности.

— А шкатулка? — спросила девочка.

— Шкатулку оставим у нас, — твёрдо сказал Такеши. — Если они охотятся за ней, значит, её нужно держать отдельно от тебя. Ты будешь просто девочкой, которую приютили добрые люди. Без шкатулки ты им не нужна.

Миюки хотела возразить, но потом, подумав, кивнула. В её мире, где мама научила её выживать любой ценой, это решение имело смысл.

— Хорошо, — сказала она, — но когда всё закончится, вы мне её вернёте. Это всё, что у меня осталось от мамы.

— Вернём, — пообещал Такеши.

Додзё «Незыблемая Скала» утром выглядело иначе, чем днём. Солнце, пробиваясь сквозь тучи, заливало тренировочный зал мягким светом. Ученики, человек десять разного возраста, отрабатывали удары по макиварам. Кагэмаса сидел в углу на возвышении и попивал чай, наблюдая за процессом.

Он поднял голову, когда Такеши, Акико и Миюки вошли, и в его глазах мелькнуло понимание. Старый мастер явно ждал этого визита.

— Проходите, — сказал он, не дожидаясь вопросов. — Присаживайтесь. Чай ещё горячий.

Они расположились на циновках, и Такеши без предисловий изложил суть дела: девочка, сирота, за которой охотятся неизвестные. Нужна защита и кров. Хотя бы на время.

Кагэмаса слушал молча, поглаживая седые усы. Его взгляд то и дело останавливался на Миюки, изучая её — не как воин, а как человек, видевший много горя и научившийся распознавать его в других.

— У нас есть правило, — сказал он наконец. — В додзё не берут девочек. Слишком много хлопот, слишком много разговоров.

Миюки опустила голову, но Кагэмаса продолжил:

— Однако, — он сделал паузу и чуть заметно улыбнулся, — для мальчиков у нас всегда найдётся место. Тем более для таких тощих и драных, как этот.

Миюки подняла голову, непонимающе глядя на старика.

— Переодень её, — коротко бросил Кагэмаса Акико. — Волосы остричь или собрать под повязку. Имя... пусть останется Миюки, для мальчика сойдёт. Скажем всем, что племянник из дальней деревни, родители погибли от лихорадки. Таких здесь полно, никто не удивится.

— Вы... вы правда возьмёте меня? — голос Миюки дрогнул впервые с момента их знакомства.

— Я беру только тех, кто готов работать, — сурово ответил Кагэмаса. — Пол мыть, дрова колоть, за макиварами следить. Тренироваться. Каждый день с утра до ночи. Справишься?

Девочка вскочила и поклонилась так низко, что лбом коснулась циновки.

— Справлюсь, мастер. Клянусь.

Кагэмаса хмыкнул, пряча довольную улыбку в усах.

— Посмотрим. Теперь идите, приводите её в порядок.

Акико увела Миюки в служебное помещение, где можно было умыться и переодеться. Такеши остался сидеть напротив старого мастера.

Акико вернулась через полчаса. Миюки, одетая в просторные штаны и куртку, с волосами, стянутыми в тугой узел и спрятанными под повязку, выглядела как типичный деревенский мальчишка-подмастерье. Только глаза выдавали. Слишком взрослые, слишком настороженные для ребёнка.

— Годится, — одобрил Кагэмаса. — Иди во двор, там увидишь колодец и поленницу. Натаскай воды и наколи дров. Потом скажешь поварихе, что ты новый помощник. Она научит.

Миюки поклонилась и вышла, бросив на прощание быстрый взгляд на Такеши. В этом взгляде читалось: «Я не подведу».

Когда они с Акико вышли из додзё на улицу, ветер усилился, и первые капли дождя упали на пыльную землю.

— Ну вот, — сказала Акико, запахивая накидку. — Одной проблемой меньше.

— Одной, — согласился Такеши. — Осталось ещё несколько десятков.

Они уже собрались идти в сторону мастерской, когда из-за угла, придерживая рукой развевающийся на ветру подол длинного, но явно дорожного кимоно, вышел человек. Он был высок, строен, с правильными чертами лица и открытым, располагающим взглядом. Чисто выбритый подбородок, аккуратные усы, тёмные волосы, собранные в простой, но элегантный пучок. На поясе — один меч, длинный, в простых, но дорогих ножнах. В руках он нёс небольшой узелок и деревянный зонт, который раскрыл, как только дождь усилился.

Человек остановился, заметив их, и его взгляд скользнул по Такеши, а затем с искренним, неподдельным интересом остановился на Акико.

— Простите, что беспокою, — сказал он, и голос его оказался глубоким и приятным, с лёгкой, почти неуловимой хрипотцой. — Я ищу постоялый двор или гостиницу. Только что въехал в город, а погода, как назло, решила испытать путника на прочность.

Акико, привыкшая к незнакомцам и не слишком доверявшая им после всех событий, тем не менее не могла не ответить на открытую улыбку.

— Постоялый двор «Сосна и Луна» на западной стороне, — сказала она, указывая рукой. — Там чисто и недорого. Хозяин — честный человек, если вы не против простой еды.

— Благодарю вас, — поклонился незнакомец. — Вы очень добры. Позвольте представиться: Кэн. Просто Кэн. Странствующий врач и, по совместительству, искатель приключений, как говорят в таких случаях.

— Акико, — коротко ответила она. — Дочь мастера Цубаеши, бумажная лавка на восточной окраине, а это... — она кивнула на Такеши, — мой друг.

— Цубаеши... — мягко повторил Кэн, как бы запоминая. — Кажется, я слышал о вашем качестве. Возможно, мне понадобятся ваши услуги — я планирую задержаться здесь, вести некоторые записи. — Его слова были обращены к ней, но периферийно он, конечно, заметил и Такеши. Его взгляд скользнул по ронину. — Это ваш друг, говорите? — спросил он вежливо, без намёка на снисхождение.

— Такеши, — коротко представился ронин, кивнув. Его лицо было непроницаемо.

— Ронин? — уточнил Кэн, и в его тоне прозвучало не осуждение, а лёгкое сочувствие. — Нелёгкая доля в наши дни. Дороги стали опасны.

— Не опаснее, чем всегда, — парировал Такеши с нейтральной улыбкой. — Главное — знать, куда ступать.

— Мудро, — согласился Кэн, и его собственная улыбка стала чуть шире, открытой. — Надеюсь, моё присутствие не помешало вашим делам. — Он снова обратился к Акико — Было бы прекрасно, если бы местный житель иногда просвещал меня о здешних обычаях. Я чувствую, здесь есть чему поучиться.

Его обаяние было настолько естественным, что даже настороженная Акико почувствовала ответную симпатию. Он был не похож на грубых торговцев или заносчивых самураев.

Кэн перевёл взгляд на ронина, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое и трудноуловимое — оценка, анализ, но тут же исчезло, сменившись всё той же открытой доброжелательностью.

— Рад знакомству, друг Акико-сан. Вы местный?

— Проезжий, — коротко ответил Такеши, чувствуя, как внутри него что-то насторожённо сжимается. Он не мог объяснить почему, но от этого приятного, открытого человека веяло чем-то... неправильным.

— О, тогда нам по пути, — улыбнулся Кэн. — Я тоже проезжий. Может, вместе дойдём до этого постоялого двора? Дождь, кажется, разошёлся не на шутку.

Он поднял зонт выше, приглашающе кивнув Акико.

— Я провожу, — неожиданно сказал Такеши. — Акико, тебе в другую сторону.

— Но... — начала она, удивлённая его тоном.

— В другую сторону, — повторил Такеши твёрже.

Кэн перевёл взгляд с одного на другого и рассмеялся.

— О, понимаю, понимаю. Защитник. Это похвально. Что ж, друг Такеши, буду рад вашей компании. Акико-сан, надеюсь, мы ещё встретимся. Ваше лицо... — он сделал паузу, будто подбирая слова, — оно освещает этот серый день.

Акико, несмотря на всю свою проницательность, слегка покраснела. Комплимент был сказан так естественно, без тени пошлости, что не вызвал отторжения.

— Удачи вам, Кэн-сан, — сказала она и, бросив быстрый вопросительный взгляд на Такеши, зашагала в сторону мастерской, прикрывая голову краем накидки.

Такеши и Кэн остались стоять под дождём. Точнее, Кэн стоял под зонтом, а Такеши — просто под дождём, не обращая внимания на холодные струи.

— Пойдёмте, — сказал Кэн, трогаясь с места. — Расскажете мне о вашем городе. Что здесь интересного? Где можно найти хорошее саке и, может быть, интересную компанию?

Такеши пошёл рядом, чувствуя, как каждый шаг отзывается напряжением в мышцах. Этот человек... в нём было что-то неуловимо знакомое. Это что-то заставляло руку Такеши непроизвольно тянуться к рукояти меча.

— Город как город, — ответил он уклончиво. — Люди как люди. Саке везде одинаковое, если пить его в одиночестве.

— О, вы, я смотрю, философ, — усмехнулся Кэн. — Это хорошо. Я люблю философов. С ними интересно спорить. Вы любите спорить, Такеши-сан?

— Я предпочитаю слушать, — ответил ронин.

— Тоже неплохо. Слушать — значит учиться. Я вот, знаете ли, обожаю учиться. Особенно у тех, кто старше и опытнее. Вы, судя по всему, многое повидали.

Он бросил на Такеши быстрый, цепкий взгляд, и в этом взгляде на мгновение мелькнуло что-то, заставившее Такеши внутренне подобраться. Холодное. Расчётливое. Очень, очень знакомое.

— Жизнь учит, — пожал плечами Такеши. — Хочешь ты того или нет.

— Истинная правда, — кивнул Кэн, и его улыбка стала чуть шире. — Истинная правда.

Они дошли до постоялого двора в молчании. У входа Кэн остановился, убрал зонт и протянул руку Такеши для пожатия.

— Спасибо за компанию, друг. Надеюсь, мы ещё увидимся. Передавайте привет вашей очаровательной знакомой. У неё удивительные глаза.

Такеши пожал протянутую руку. Ладонь Кэна была сухой, тёплой и сильной, ни одной мозоли.

— Передам, — коротко сказал Такеши и, развернувшись, зашагал прочь, чувствуя спиной взгляд, который провожал его до самого угла.

Когда он скрылся из виду, Кэн постоял ещё немного под навесом, глядя на серое небо. Потом медленно, очень медленно улыбнулся.

— Интересно, — прошептал он одними губами. — Очень интересно.

С этими словами он вошёл на постоялый двор, оставив дождь хозяйничать на пустой улице