В провинции, у моря⁠⁠

Открываешь окно, а за ним - никого, лишь сырость,
темнота переходит в асфальт, а асфальт - в тупик.
Все, что в юности снилось, теперь окончательно смылось,
и слова прилипают к нёбу, забыв язык.

Эта комната - остров, зажатый меж двух столетий,
где из мебели - стул, да рассохшийся старый шкаф.
Человек умирает не в спальне, а в серой вере
в то, что кто-то придёт и поправит ему рукав.

Полуостров остыл. Океан превратился в жижу.
На засаленной скатерти - крошки и след ножа.
Я тебя не увижу больше, и сам не увижу,
как из круглых часов вытекает моя душа.

Так и тянется эта зима без конца и края,
где латынь не спасает от кашля и нищеты.
И, окурок в кофейную гущу насквозь втирая,
понимаешь, что «я» - это способ забыть про «ты».

Только море шумит за стеною, как ровный зуммер,
да сквозь шторы прорезан неровный, случайный свет.
Если спросят потом, ты ответишь, что автор умер,
хотя автора, в общем-то, не было тридцать лет.