«Ур*ды». Глава шестнадцатая
© Гектор Шульц
Глава первая
Глава шестнадцатая. Экзамены, выпускной и школа за спиной.
В одиннадцатом классе я редко открывал тетрадку в темно-синей обложке. Не потому, что мне нечего было писать. Мне было тяжело писать. Порой некогда. Но чаще всего тяжело. Я чувствовал, что взрослею, причем очень быстро, и ничего не мог с этим поделать.
Но об экзаменах, выпускном и последнем звонке я писал как раз после выпускного. Жадно, разом и запойно, пока хмель еще кружил голову, а воспоминания не успели стать призраками прошлого, всплывающими, когда не надо. Я писал об этом впервые с улыбкой на лице. Потому что понимал, что мой кошмар закончился.
За месяц перед экзаменами Кукушка выдала нам карточки, в которые, помимо обязательных алгебры и русского языка, нужно было вписать дополнительные, на выбор самого ученика. Я думал недолго и, заполнив свою карточку, написал сверху фамилию, после чего отдал Кукушке. Она, прочитав её, фыркнула и, скептично посмотрев на меня, покачала головой.
— Серьезно думаешь сдавать историю, Воронин? — тихо спросила она, подойдя ко мне.
— Да, Лариса Павловна. Я же люблю ваш предмет, хоть вы и пытались выбить эту любовь на протяжении всей учебы, — кивнул я. Но Кукушка внезапно улыбнулась и даже похлопала меня по плечу.
— Удачи, — ответила она и забрала карточку у Алёнки, которая тоже немного охуела от поведения классной. — М-м, Огурцова. Молодец, хороший выбор. Еще есть, кто заполнил? Зябликов? Иду, иду.
— Что ты выбрал? — спросила Алёнка, когда Кукушка отправилась по рядам, собирая карточки.
— Историю, литературу, биологию и химию, — ответил я. — Химия и биология при поступлении пригодятся. А ты?
— Алгебра у нас и так есть, поэтому я взяла химию, английский, физику и геометрию.
— Лёгкие что-то взяла, — бросил я, заставив Алёнку смутиться. — Опять стесняешься?
— А ты не смущай, — тихо буркнула она и улыбнулась. — Значит, химию вместе сдаем?
— Ага. Но я насчет нее не волнуюсь. Прошлый выпуск говорил, что Усы никого не валит. Спит за столом, а ученики все скатывают. Но я один хуй буду учить билеты. Мне по химии четверка кровь из носу нужна, как и по биологии.
— Я помогу, если что, — улыбнулась Алёнка.
— Знаю. Было бы странно, если бы не помогла, — усмехнулся я и замолчал, когда мимо парты прошла Кукушка.
— Так, ребята. Если передумаете, то сегодня еще можно внести правки. Завтра карточки будут переданы комиссии, и изменить дополнительные предметы не получится.
— Не, Лариса Пална, — рассмеялся Дэн. — Мы все уже решили.
За месяц до экзаменов мы с Алёнкой пересекались только в школе и библиотеке, где вместе готовились. Она, зарывшись в справочники по физике, что-то ожесточенно писала в тетрадку, а я в свою очередь штудировал историю России, биологию и химию. Литература была выбрана на отъебись, потому что Слепой наверняка поставит мне трояк, как бы гениально я не отвечал. По истории же еще был шанс, что я смогу ответить на четверку, если Кукушка перестанет говниться и вспомнит, что она, в первую очередь, учитель, а не крыса, набивающая добром свои карманы.
За неделю градус накалился до предела. Учителя ебали мозги ученикам, а уроды чуть не наплевали на указания Дэна. По Коту было видно, как он хотел отпиздить хоть кого-нибудь, и в итоге отпиздил пацана из девятого класса, который врезался в него на перемене.
За это ему ничего не было. Напуганный до полусмерти пацан никому не сказал, кто его отхуярил. Кот подобрел и выпустил пар. А видевшая все Кукушка тактично умолчала, чтобы лишний раз не трогать Слепого, который словно с ума сошел. На одном из уроков она сказала, что наша школа выбрана ГорОНО, члены которого будут присутствовать на некоторых экзаменах. Я лишь мстительно улыбнулся, увидев, как заметались Зяба и Кот. Дэн был спокоен, потому что верил, что отцовские бабки обеспечат ему хороший аттестат.
В списках, которые вывесили возле учительской, я увидел, кто сдает со мной историю, литературу, химию и биологию. Химию выбрала Алёнка, Шпилевский, Лазаренко и Панкова, а вот в историю записались все уроды: Дэн, Зяба и Кот. Верили, что Кукушка вытянет их. Насчет Дэна я не сомневался. У него по истории была пятерка, а значит, он не билеты будет вытягивать, а писать реферат. А вот Зябе и Коту придется попотеть.
Последний звонок, которого я так долго ждал, не вызвал ровно никаких чувств. Наоборот, накатила чудовищная усталость, и я равнодушным взглядом проследил за Дэном, который нес на плече первоклашку с тем же дребезжащим колокольчиком. Равнодушно скользнул по ненавистным лицам: Зябы, Кота, припершегося на линейку Глаза, который втихаря садил пиво у кустов. Оставалось чуть-чуть, и я это прекрасно понимал. Поэтому вздохнул, собрался с мыслями и сжал Алёнкину руку, как обычно, наслаждаясь набившим оскомину «Учат в школе».
На последнем звонке перед экзаменами все остальные классы были отправлены домой, а выпускные поднялись по ступеням и скрылись в школе, где каждый класс занял свой кабинет. В этих кабинетах сидели толстые тетки или заебанные жизнью мужики — проверяющие. Они выдавали ученикам бумагу и ручки, а еще должны были следить за честностью проведения экзаменов. Со вторым сразу все стало понятно, когда наш проверяющий, не дождавшись начала, уткнулся в какой-то дешевый детектив и так ни разу и не прошелся по классу, ища списывающих. Лишь Антрацит носилась с перекошенным ебалом между рядами, и никому не хватило духа шутить при ней.
А дальше начался цирк. Только прозвенел звонок, Антрацит тут же ринулась к Дэну и сунула ему листок с решеным вариантом. Такие же листки опустили на парты тех, кто лизал Антрациту жопу и платил за её ебучие курсы. Проходя мимо меня, она скривила свое опухшее ебало и сунула листок Алёнке. Та сжала губы и, когда Антрацит отвернулась, скомкала листок и швырнула его под ноги.
— Сама решу, — твердо пояснила она. Я лишь улыбнулся и, шутя, поддел её плечом, заставив наконец-то расслабиться и улыбнуться.
— А я вот хуй его знает, — буркнул я, рассматривая примеры и задачи своего варианта. — Написано что-то на эльфийском, Моргот их подери.
— Я помогу, Тёмка. Только чуть попозже, — ответила Алёнка, пропустив шутку мимо ушей и начав покрывать чистый лист вязью формул и цифр. Изредка она отрывалась, чтобы посчитать что-то на калькуляторе, а потом снова утыкалась в примеры. Я невольно ей залюбовался. Скромница Огурцова сейчас напоминала валькирию, которая рубится в бесконечных битвах с мечом наперевес. Щеки раскраснелись, лоб блестит от пота, а ручка, словно острый меч, так и летает по листку бумаги. Вздохнув, я попытался что-то начеркать в своем варианте и, решив несколько заданий, отложил листок в сторону. Антрацит, не стесняясь проверяющего, то и дело подскакивала к жополизам, что-то поправляла, кому-то тоже давала листок с ответами. Дэн и вовсе скучал, болтая о чем-то с Зябой.
— Готово, — выдохнула Алёнка и, пробежавшись глазами по своей работе, удовлетворенно кивнула. Затем, скосив глаза на проверяющего, взяла мою работу и погрузилась в каракули. Пару раз она улыбнулась, потом кивнула и протянула листок мне. — А говорил, что не знаешь ничего.
— Я и правда не знаю, — улыбнулся я в ответ. — Если б ты не подтягивала, хуй бы написал.
— Что у тебя, Воронин, — подскочила к нашей парте Антрацит и, схватив мой листок, поднесла к глазам. — Слабо, очень слабо. Но тройку получишь свою так и быть.
— Не сомневаюсь, — буркнул я. Антрацит проворчала что-то и взяла в руки Алёнкин листок.
— Хорошо, Огурцова. Могу забирать? — спросила она, проверив её работу, и, дождавшись кивка, помчалась к своему столу.
— Один готов, — тихо произнесла Алёнка, обводя усталым взглядом класс. — Похоже, трудились тут единицы.
— Так и есть, — вздохнул я. — Хуй с ними, Алён. Ты умнее всего этого сброда раз в сто, что и доказала.
— Знаю, — ответила она. — Только все равно как-то грустно.
И я понимал почему.
Похожая ситуация прошла и на других экзаменах. Сочинения были заранее написаны для тех, кто заплатил мзду. Все остальные были вынуждены писать сами. Я выбрал Достоевского, которого мы досконально изучили с Еленой Владимировной в девятом классе. Настрочив аж десять листов, я отложил ручку и повернулся к Алёнке, которая, не мигая смотрела на свое сочинение.
— Ну как? — спросил я. Алёнка мотнула головой и скривилась. В её глазах набухли слезы.
— Вроде нормально, но кажется, что где-то есть ошибка, — ответила она и, обхватив лицо руками, всхлипнула. Я вздохнул и, подвинув её работу к себе, углубился в чтение. Алёнкины сочинения можно было бы смело отправлять в литературные журналы, так идеально они были написаны. Я завороженно пробегал глазами строчки, гадая, кому же Огурцова продала душу, чтобы научиться так писать. Однако в некоторых местах я нашел пропущенные запятые, о чем и сообщил Алёнке. Она, поставив их, выдохнула и с благодарностью посмотрела на меня. — Спасибо, Тёмка.
— Баш на баш, — хмыкнул я, намекая на проверку моей работы по алгебре. — Ты просто перенервничала.
Утром мы зашли в школу за результатами, и Алёнка, радостно взвизгнув, бросилась мне на шею. Я, найдя её фамилию, улыбнулся, увидев напротив цифру «пять». А когда дошел до своей фамилии, то скривился.
— Тройка, — буркнул я. — Слепой, пидорасина, блядь.
— Может, ошибки где-то были? — робко спросила Алёнка, но я, развернувшись, направился на второй этаж, в учительскую. — Тём, ты куда?
— Хочу сочинение свое посмотреть, — бросил я, поднимаясь по лестнице. — За этот анализ я в девятом пятерку получил у Елены Владимировны.
Дежурный учитель сначала полез в залупу, когда я потребовал свое сочинение, но прибежавший на шум Слепой, узнав причину конфликта, самолично вытащил из ящика работы и, найдя мою, протянул мне.
Чем больше я рассматривал свое сочинение, тем сильнее бледнел. Алёнка, видя, как мне нелегко, молча стояла рядом, а Слепой… Слепой улыбался.
— Идея анализа хороша, но слишком выделяется свободомыслием и уходом от темы, — пафосно сказал он. Мне дико захотелось схватить стул и проломить старому уебку башку.
— И знаками препинания, которые я точно не ставил, — я повернул лист к нему и указал на перечеркнутые красной ручкой запятые. Даже идиоту было видно, что цвет чернил, которыми были расставлены знаки препинания, отличается от того, каким написано все сочинение. — Как и в девятом классе.
— Глупости, Воронин, — снова улыбнулся Слепой. — Вы любитель фантазировать, как я посмотрю. Глу-по-сти! Просто смиритесь со своими ошибками и сделайте правильный вывод.
— Да. Глупости… — эхом повторил я и, взяв Алёнку за руку, вышел из учительской.
— Тём, ты как? — тихо спросила она, когда я, выйдя на улицу, закурил.
— Нормально. Просто обидно, пиздец. Я не мог таких ошибок сделать. Просто не мог. Зяба, Кот… кто угодно мог, но я нет. Это же пиздец. На уровне первого класса ошибки. Свободомыслие… Слыхала? Уход от темы, блядь. Мог просто сказать, что трояк за то, что я залупался. Нахуй воду-то лить? Вафлёр ебаный.
— Знаю, Тём. Знаю, — Алёнка гладила меня по спине, а меня душила злоба. На школу, на лицемерных учителей-уебков, на себя и на всех остальных.
Оставшиеся экзамены я сдавал, как в тумане. Химию я сделал совместно с Алёнкой, потому что Усы спала за столом, а больше в кабинете никого из учителей не было. По биологии Максим Васильевич погонял меня ради приличий по некоторым вопросам и, поставив заслуженную четверку, пожал руку и отпустил на все четыре стороны. Литературу я сдавал Слепому и еле сдерживался, чтобы не нагрубить. После его пафосной фразы: «Три, Воронин. Следующий», я просто вышел из кабинета.
На экзамене по истории, я тоже думал обо всем, кроме экзамена. Но вытащив билет, с трудом сосредоточился на заданиях. Жизнь, видимо, решила, что мне хватит, и сделала небольшой подарок.
— Зачитывай, Воронин, — велела Кукушка, переписывая в тетрадь номер билета.
— Завершающий этап Великой Отечественной войны, — ответил я. — Второй вопрос: феодальная раздробленность на Руси. Причины и последствия.
— Хорошо, иди готовься, Артём, — кивнула она, и я, взяв чистый листок бумаги и ручку, отправился за свободную парту.
— Ворона! Э! — шикнул мне Кот, чья рожа раскраснелась, а в глазах плескался литр винища, не меньше. — Помоги, а?
— С чем? — буркнул я, отворачиваясь.
— Реформы Сперанского какого-то. Чо это за хуй? — спросил он, облизывая жирные губы.
— Не знаю. Реформатор и законотворец какой-нибудь, — соврал я и пожал плечами. Естественно, я знал, кто такой Сперанский, но помогать Коту совершенно не хотелось. — Я не учил все билеты.
— Пиздишь, блядь! — зашипел он, но я, повернувшись, равнодушно на него посмотрел, и Кот заткнулся. — У, сука!
Выйдя на улицу, я спустился по ступеням и, остановившись, вытащил из кармана пачку «Петра» и зажигалку. Чиркнул, затянулся дымом и, выдохнув, посмотрел на голубое небо, по которому плыли облака. На душе было тоскливо, но я все же улыбнулся. Последний экзамен сдан.
— Кот сказал, ты его прокинул? — повернувшись, я увидел Дэна, который подошел ко мне. — Дай жигу.
— На, — я протянул ему зажигалку, и Дэн, тоже закурив, вздохнул.
— Почему не помог? — спросил он, но в этот раз я решил ответить честно.
— Не захотел.
Дэн улыбнулся, кивнул и вернул мне зажигалку.
— Понимаю, — ответил он и, затянувшись, отправился к ждущей его в тени ивы Панковой. Я же направился к Алёнке, которая вынырнула из-за угла, и, не дожидаясь, когда она подойдет, показал четыре пальца. Она улыбнулась и захлопала в ладоши.
Вечером, перед тем, как ехать на выпускной, состоялось вручение аттестатов. Я похлопал лишь дважды. Когда свой аттестат получал затравленный Шпилевский, на лице которого горела такая яркая улыбка, что я невольно порадовался за него. И когда получила аттестат и медаль Алёнка Огурцова. Тетя Наташа, в скромном платье, не сдерживала слез, а моя мамка заботливо обнимала её в этот момент.
Я вышел за своим аттестатом спокойно. Поднялся на сцену актового зала, выслушал Слепого, забрал аттестат и, проигнорировав протянутую директорскую руку, спустился в зал. Сел рядом с Алёнкой, на которой было новенькое и очень красивое черное платье, а также новые туфли на высоком каблуке, улыбнулся ей и сказал:
— Шикарно выглядишь. Кстати, поздравляю с окончанием школы.
— Спасибо, Тёмка. И тебя. Мы справились! — широко улыбнулась она, после чего мы, не сдерживаясь, заржали на весь актовый зал.
— Алёнушка сегодня красавица, — улыбнулась моя мама, обнимая Огурцову. — Умница ты наша, поздравляю.
— Спасибо, теть Валь, — краснея, ответила ей Алёнка. — Мам, заберешь?
— Конечно, солнышко, — кивнула тетя Наташа, забирая медаль и аттестат. Я свой отдал отцу.
— Боюсь, что сожру его от наплыва чувств, — буркнул я. Папка хохотнул и, обняв меня, хлопнул по спине.
— Иди, выпускник. Гуляй. Не напивайся только, а то головушка-то на утро по швам разойдется.
— Не обещаю, — улыбнулся я. Папка хмыкнул и, кивнув, утер скупую слезу.
В ресторан с нами поехали Кукушка, Рыгало и Аносов. Ну и трое родителей, до кучи. Я увидел отца Панковой — здорового мужика с золотой цепью на бычьей шее, он о чем-то болтал с Дэном и громко смеялся. С нами он не поехал. Лишь поцеловал дочь в щеку и, сев в свой «Вольво», укатил в ночь.
Мы с Алёнкой сели спереди, а вся ватага уродов расположилась сзади. Кот, проходя мимо меня, недовольно зыркнул и хотел что-то предъявить, но пихнувший его в спину Дэн заставил Кота пройти дальше. А дальше была недолгая поездка по вечернему городу. Изредка в свете фонарей встречались другие выпускники. Девчата в белых бантах и пацаны в одинаковых костюмах. Кто-то из них беззастенчиво блевал на дорогу, а остальные смеялись, стоя неподалеку. Все еще дети, но со взрослыми замашками.
В ресторане, не успев войти, одноклассники сразу налетели на еду. Проголодались, перенервничали и теперь поглощали салаты и закуски со скоростью голодных гиен. Мы с Алёнкой сели в уголке, неподалеку от взрослых. Один из них, думая, что никто не видит, вытащил из черного пакета бутылку водки. Мимо нас то и дело проносился взмыленный мужик с огромным фотоаппаратом. Он щелкал им без устали, ослепляя вспышкой, пока не счел, что работа выполнена, и тоже отправился жрать, присоединившись к бухающим родителям.
Обещанным диджеем оказался какой-то заебанный жизнью второкурсник местного ВУЗа. Он врубал песенки и частенько отходил в угол, где без палева курил и порой прикладывался к бутылке с коньяком.
Через пару часов трезвых в ресторане почти не осталось. Учителя, забив на учеников, хуярили водку и шампанское за своим столиком. Рыгало изредка в паузах рыгала, чем веселила всех, кроме Аносова, сидевшего с ней рядом. Мы с Алёнкой не пили и тихо болтали о своем, но, когда к нам подсели Дэн и Панкова, синхронно вздрогнули, увидев мутные глаза уродов.
— Ну! — толкнула Наташка Дэна. Тот поморщился и, посмотрев по сторонам, вытащил из пакета бутылку. — Давай!
— Выпейте с нами, а? — спросил он и глупо улыбнулся. Потом посерьезнел и, положив лапу мне на плечо, тихо добавил: — Я знаю, что порой был говном, Ворона. Не сердись, а? И ты… Алёнка, прости. За портфель и всю хуйню. Отвечаю, дурак был, еба-а-а… Эти месяцы перед экзаменами, они же ебанутыми были. Все словно с ума посходили. Я тоже. Давай выпьем, Артём, — последний раз Дэн называл меня по имени в пятом классе.
— Все нормально, Дэн. Будем! — криво улыбнулся я, беря в руки пластиковый стаканчик с водкой, и, чокнувшись с Дэном, махом его опрокинул.
— Ну и заебись, — снова улыбнулся Дэн и, нелепо меня обняв, отправился доебывать других. Алёнка тихо хихикнула, когда он врезался в Рыгало, заставив физичку перебить своим рыганием орущую музыку. Правда, Огурцова изменилась в лице и глазами «показала» в сторону. Обернувшись, я увидел, что Кот, зажав Шпилевского в углу, что-то тому втирает. Вздохнув, я поднялся и, взяв в руки пустую бутылку из-под шампанского, направился к ним, но первым успел Дэн.
Он подскочил к Коту и отвесил тому затрещину. Кот было вскинулся, но увидев, кто перед ним, стушевался. В глазах Дэна плясали черти, и он с радостью бы с кем-нибудь подрался, если бы не Панкова, держащая его за руку. Кот тоже порядочно влил за воротник и давно уже искал драки.
— Отъебись от него! — рявкнул Дэн, но Кот внезапно быканул.
— А то чо? Давно ты лохов защищать начал? Совесть, блядь, проснулась?!
— Не будь хоть сегодня говном, Котяра! — буркнул Дэн, суя Коту в руки бутылку водки. — Выпей, потанцуй, бабу найди себе. Хули ты долбоеб-то такой, а? У Шпилевского, может, единственная радость, блядь, о школе в голове останется. А ты ему и этот день обосрать хочешь. Хватит!
— Ладно, — проворчал Кот, отпуская Шпилевского. Я кивнул Лёньке и, когда тот подошел, шепнул:
— Пошли к нам.
— А м-можно? — тихо спросил он. Я с трудом его услышал. Скорее, прочитал по губам. Но улыбнулся и кивнул.
— Конечно. Погнали, не ссы.
Постепенно парочки тоже стали разбредаться. Я, пользуясь моментом, спиздил из черной сумки отца Артаусова бутылку вина и разлил по трем стаканам. Потом посмотрел на Алёнку, перевел взгляд на Лёньку, который по-прежнему вжимал голову в плечи и боялся каждого шороха.
— Не хочу ничего говорить, но вроде как надо, — тихо сказал я. Алёнка взяла меня под руку и улыбнулась. — За то, что выдержали.
— За то, что выдержали, — повторила она, поднимая свой стаканчик.
— З-з-з… — Шпилевский зажужжал, как муха, а потом рассмеялся. Чисто и беззаботно. Мы присоединились к его смеху, а потом, чокнувшись, выпили.
Я не ожидал от выпускного чего-то особенного, поэтому, когда пошел в туалет, оставив Лёньку и Алёнку поедать салаты, увидел то, что и должно было случиться.
Рыгало, развалившись на стуле, шевелила безобразными губами, пытаясь подпевать попсовому медляку, под который кружились редкие парочки. Аносов, увидев меня, кивнул и улыбнулся, после чего повернулся к пьяной Кукушке, которая, угукая, трещала о своей «сложной» жизни. У двери скучал охранник ресторана, которому было похуй, что половина учеников разбрелись по помещению и везде воняет водкой и травой.
На втором этаже, в пустом зале кто-то ебался. Я увидел красное от натуги лицо Наташки Панковой, на которой вяло елозил голожопый Дэн. Наташка шипела и ворчала. Недалеко от них стонала Лазаренко, которую трахал высокий пацан, танцевавший с ней на школьной дискотеке. Странно, но их ебля не возбуждала. Наоборот, я почувствовал омерзение и грязь. Грязи было много, она окружала меня, словно я тонул в сраном болоте, а не пробирался в туалет, который еще не заблевали и не обоссали пьяные одноклассники. И этого они так долго ждали? Так Лазаренко и Панкова хотели проститься со школой? С пьяными долбоебами, у которых и хуй-то еле стоял? Я не знал ответов на эти вопросы. Я пробирался в туалет и с каждым шагом разочаровывался все сильнее, хотя казалось, куда уж больше.
В туалете я немного освежился, умывшись холодной водой. Закурил сигарету, а потом вздрогнул, когда в соседней кабинке кто-то громко проперделся. Ответом был шакалий смех Зябы, заставивший меня тихо застонать. Даже здесь, в дальнем туалете, куда вряд ли кто забрел бы, я снова слышу этих уродов. Даже здесь я не могу побыть наедине с собой и своими мыслями.
— Котяра, бля! Жопу-то не порвал? — хохочет Зяба. Я докуриваю сигарету и, стрельнув ей в унитаз, выхожу из кабинки. Желания общаться с ними у меня нет. Наоборот, я боюсь, что могу снова сорваться. Что схвачу блестящую крышку с бачка унитаза и разъебу их сраные головы.
— Пиздец, дупло рвёт. Кукуруза что ли несвежая попалась, — басит Кот и снова пердит. — Чо, пошли телок пьяных поищем? Поебем кого-нибудь!
— Если ты пердеть, бля, будешь, тебе только дрочить и останется, дебил…
Алёнка сразу поняла, что что-то не так, когда я вернулся. Ей хватило одного взгляда. Я сел на стул и неловко улыбнулся. Потом, не найдя Шпилевского, повернулся к ней.
— А где Лёнька?
— Домой поехал, — ответила Алёнка. — Сказал, что устал и хочет спать.
— Правильно сделал, — кивнул я, а потом снова улыбнулся. — Может, пойдем прогуляемся? Погода хорошая.
— Пойдем. Я уже дурею от этой вони, — поспешно согласилась Алёнка, поднимаясь со стула.
Охранник на входе задал только один вопрос, когда мы выходили.
— Возвращаться будете? — зевнул он.
— Может быть, — пожал я плечами, вспомнив, что надо бы предупредить учителей, чтобы не искали потом.
— Водку не проносить. Я проверю, — предупредил он, открывая дверь. Я, услышав снова шакалий смех Зябы, коротко кивнул. — Хорошего вечера, молодежь.
— Вам тоже, — ответил я и, взяв Алёнку за руку, вышел на свежий воздух.
Мы медленно прогуливались по парку, который располагался позади ресторана. Небо только начало алеть, поэтому в парке никого, кроме нас, не было. Лишь тишина и прохладный утренний ветерок. Я молча шел вперед, держа Алёнку за руку. Она тоже молчала, но на губах витала легкая улыбка. Здесь не воняло чужой спермой, блевотиной и бухлом. Пахло летом и свободой.
— Я поеду в Москву, — тихо сказала Алёнка, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Она, поняв, что напугала меня, тихонько засмеялась. — Прости, Тёмка.
— Куда будешь поступать? — кивнул я, доставая «Петра» и закуривая сигарету.
— В МГУ попробую. Мама сказала, что с золотой медалью есть шанс.
— Хороший выбор. МГУ — это престижно.
— Правда? — с надеждой спросила она, а я с удовольствием отметил, что ей правда не насрать на мое мнение.
— Конечно, правда! Это же МГУ! В Москве для тебя весь мир откроется, вот увидишь.
— Мама денег где-то заняла. На платье, туфли… на билет до Москвы, — покраснев, сказала она. — Я очень хочу оправдать её ожидания.
— А сама ты чего хочешь? — остановившись, спросил я. Алёнка подняла на меня глаза, и я увидел в них слезы. — Чего ты плачешь, глупенькая?
— Я не знаю, чего хочу, Тёмка. Хочу сбежать отсюда. Забыть все это, — она запнулась и вздохнула. — Кроме тебя. Тебя я не хочу забывать.
— Так не забывай. Тебя никто не заставляет, — я притянул её к себе и поцеловал. Алёнка откликнулась на поцелуй. Мягко и нежно. Как всегда.
— Не забуду, — тихо сказала она, посмотрев мне в глаза. — Давай еще погуляем?
— У нас вся ночь впереди, — улыбнулся я, снова беря её за руку.
Мы уселись на лавочку только через пару часов неспешной прогулки. Алёнка, по привычке поджав ноги, прильнула ко мне, а я, сняв ветровку, накинул куртку ей на плечи. Затем я закурил и, указав рукой на светлеющее небо, озвучил до охуения очевидное:
— Светает уже. Ты не устала? Спать еще не хочешь?
— Не. Мне хорошо, — улыбнулась она. — Я выжата, как лимон, но мне хорошо. И тепло. Тём?
— М? — я повернулся к ней и увидел поджатые губы.
— А что ты будешь делать?
— Попробую поступить в педагогический, — ответил я, заставив Алёнку охнуть. — На биологию.
— Серьезно?!
— Ага. Долго думал, но все же решился.
— Почему? — она искренне не понимала, а в глазах задрожал испуг. И серебристой каплей скатился по её щеке. — После всего этого? После этих…
— Да. Особенно после этого, — кивнул я и, затянувшись, выпустил в небо дым. — Помнишь Елену Владимировну?
— Юркову?
— Ага. Её сожрали уроды. Рыгало, Кукушка, Антрацит, Слепой. И другие. Но вспомни другое. Вспомни наш класс на её уроках. Просто вспомни, — тихо ответил я. Алёнка задумалась.
— Кажется, понимаю.
— Если таких, как она, будет много, то не будет уродов. Они исчезнут, Алёнка. Такой, как Дэн, никогда не изобьет такого, как Лёнька. Такой, как Кот, будет учиться в спец интернате, а если вдруг останется, то свои же поставят его на место. Учителя будут прививать любовь к своему предмету, как это делала Елена Владимировна. А ученики будут с радостью ходить на такие уроки. Не будет уродов, таких, как я…
— Тёмка, ты не урод, — вскинулась Алёнка, но я улыбнулся и сжал её в своих объятиях.
— Я тоже урод, — ответил я, вздохнув. — Сейчас я это понимаю. Я молчал, когда Кот срал Лёньке в портфель. Молчал, когда Зяба пиздил Лёньку и Щенкова в туалете. Молчал, когда меня избивали толпой. Молчал, когда издевались над тобой и твоей одеждой. Мое молчание поддерживало в них жизнь. Молчание поддерживает уродов. Молчание Кукушки, которая закрывала глаза. Молчание Слепого, который видел только то, что хотел видеть. Молчание питало их. Они росли благодаря ему. Сейчас я это понял.
— Главное, что ты понял.
— Поздно понял, — поджал я губы и достал еще одну сигарету. Алёнка положила голову мне на плечо, а свободной рукой трогала пуговицы моей рубашки. Я повернулся к ней и, улыбнувшись, поцеловал. — Ты хорошая, Алёнка. И у тебя все обязательно будет хорошо.
— И ты хороший. Очень. Если бы не ты… — она подавила всхлип, шумно вздохнула и сжала мою руку, впившись в кожу ноготками. — Я бы не выдержала, Тём. Ты всегда был рядом…
— И всегда буду. Хватит сырость разводить, Огурцова, — улыбнулся я, легонько боднув её головой. — Может, это просто мечты, которым не суждено сбыться, но я хочу попытаться изменить все это. Помнишь, когда Дэн с Панковой порезали твой портфель лезвиями?
— Конечно, — нахмурилась Алёнка, — а что?
— Помнишь, Дэн потом орал, что кто-то ему серной кислоты в пакет налил и спалил там все нахуй?
— Ага, — Алёнка задумалась, а потом рассмеялась. — Это был ты? Тёмка! Да, ладно?
— Да. Я это сделал и сейчас нихуя не горжусь. Но все же тешу себя мыслью, что это было не зря, когда один из уродов стал на место того, кого презирал. Может, поэтому Дэн сегодня заступился за Шпилевского и подошел к нам. Мне очень хочется в это верить, Алёнка. Но я все еще сомневаюсь, — вздохнул я, сминая окурок и бросая его в урну.
— Не сомневайся в своем выборе, — шепнула Алёнка и поежилась. — Если не сомневаешься, значит, все сделал правильно. Мне так мама говорила.
— Правильно говорила, — ответил я и, прижавшись к ней, посмотрел на часы. — Вроде троллейбусы уже ходят. Пойдем скажем учителям, что мы домой?
— Давай, — зевнула она, а потом потянулась. — А то я вечность готова тут просидеть.
— Как и я…
Вернувшись, я оставил Алёнку на улице и прошел мимо сопящего охранника, рядом с которым стояла полупустая бутылка минералки. Да и минералки ли? Но мне было похуй. Надо найти учителя, сказать, что мы с Огурцовой идем домой, и свалить отсюда навсегда.
Но войдя в зал ресторана, где царила тишина и лишь негромко играла музыка, я обнаружил, что все взрослые спят. Спал даже Аносов, откинувшись на стуле и храпя, как молодой дизель на холостом ходу. Я не стал никого будить, решив просто зайти в туалет отлить.
По пути мне попадались спящие одноклассники. Девки в грязных платьях лежали рядками, сверкая голыми сиськами, пацаны рядом с ними, пуская слюни и храпя. Ни одного взрослого, ни одного учителя. Только пьяные дети, которые утром проснутся взрослыми.
Я подошел к двери в туалет и скривился, увидев, что дверь заблокировали две пьяные туши: Зяба и Кот. На миг снова мелькнула ненависть, но я не дал ей убежать просто так. Вместо этого, глупо хмыкнув, я расстегнул ширинку, вывалил хер и обоссал уродов, как они однажды Шпилевского. Затем, посмотрев на храпящего Кота, я мотнул головой и направился к выходу из ресторана, пока меня не окликнула сидящая на ступеньках Наташка Панкова. Она нихуя не походила на красотку: волосы свалялись и торчали колтунами, от нее разило травой и бухлом, а глаза были красными от недосыпа.
— Дай сигаретку, а?
Я выудил из кармана пачку и, вытащив сигарету, протянул ей. Панкова, закурив, дергано кивнула. — Спасибо. Тём?
— М?
— Это все? Так и заканчивается школа? — её губы задрожали, но я не стал подходить к ней, чтобы утешить. Вместо это я пожал плечами и развернулся.
— Так начинается новая жизнь. Береги себя, Наташка, — тихо сказал я, не надеясь, что она услышит. Но она услышала. Сглотнула слезы и скривилась.
— Спасибо, Тём. И ты береги себя.
Окончание главы в комментариях под постом (не влезло).