Убийца из параллельного класса⁠⁠

Баба Тоня на скамейке у подъезда замечает меня издалека и вся подбирается, скручиваясь как пружина, чтобы выстрелить подготовленной новостью:

— Лизка твоя на кладбище убежала!

Смотрит выжидательно, готовая жадно впитать мою реакцию. Мутные зрачки будто камеры наблюдения, от которых ничего не укроется.

— Да, — киваю. — Я в курсе.

Прохожу мимо, выстукивая каблуками по тротуару и сохраняя невозмутимое выражение лица. Ушей касается хриплый разочарованный вздох, слюнявое старческое причмокивание. Когда за спиной закрывается подъездная дверь, я почти бесшумно выплевываю:

— Да твою ж мать!

Неловко перехватив пакеты с продуктами левой рукой, запускаю правую в карман, чтобы выудить телефон. Трубка транслирует долгие равнодушные гудки, пока я шаркаю к лифту, вдыхая влажную затхлость. По горлу, будто проглоченная горькая микстура, расползается дурное предчувствие.

Добравшись до квартиры, составляю пакеты у обувной полки и набираю сообщение: “Чего ты там опять удумала?”. Долгую минуту выжидаю, пока одна галочка доставки сменится двумя галочками прочтения, но ничего не происходит. Тогда, скинув туфли, крадусь на кухню, чтобы выглянуть из-за занавески наружу. Баба Тоня так и горбится на скамейке в привычной своей куртке с торчащими из рукавов синтепоновыми внутренностями, совсем не страдая при этом от августовской жары.

Дальше, за бабой Тоней, за переполненными мусорными баками, за серыми трехэтажками с неряшливыми детскими площадками, клонится к закату солнце, разжижаясь у горизонта вязким оранжевым заревом. Если прищуриться, можно различить на горизонте очертания крестов и оградок того самого кладбища. Баба Тоня далеко не такая подслеповатая, как всем жалуется, раз уж смогла разглядеть, что Лизка смылась именно туда.

Недолго пожевав губу, я уползаю в спальню, чтобы сменить юбку и блузку на спортивный костюм. Кажется, можно забыть о планах провести вечер пятницы у телевизора с парой банок пива и пачкой соленого арахиса.

Спускаясь, успеваю придумать сразу несколько легенд для дотошной соседки, но той уже и след простыл — видимо, начались вечерние сериалы. Выдохнув с облегчением, я ускоряю шаг по направлению к злосчастному кладбищу.

Дорога занимает едва ли больше двадцати минут, но за это время солнце успевает скрыться окончательно, и небо затягивает чернеющей синевой. Проступают блеклые звезды, любопытно наклоняется скобка полумесяца.

Лиза не берет трубку.

Душу подъедает черная плесень тревоги, и я раз за разом проверяю телефон, будто могла пропустить уведомление или звонок. На кладбище пахнет мхом, хвоей и чем-то забродившим. Ветер свистит меж оград, перебирая лепестки искусственных цветов, высятся гранитные монументы, похожие на торчащие из земли сточенные зубы. С каждым шагом все больше рискуя скатиться в панику, я снова набираю Лизкин номер, чтобы снова услышать только долгие гудки.

Шатаясь меж надгробий без определенного маршрута, я вытягиваю шею, силясь не проморгать малейшее движение. Так и тянет орать имя дочери, но приходится сдерживаться. Сама не понимаю, почему — то ли из-за того, что на кладбище нужно вести себя тихо, то ли потому что может услышать кто-то из знакомых, оказавшихся поблизости, и тогда поднимется новая волна обсуждений, какая я хреновая мать.

Когда сумерки сгущаются настолько, что приходится включить на телефоне фонарик, вдалеке мелькает хрупкая девичья фигурка с русыми волосами, забранными в хвост на затылке. Знакомая желтая футболка, длинные джинсовые шорты.

Едва не воспарив над землей от нахлынувшего облегчения, я кричу тем грозным шепотом, какой осваиваешь как только становишься матерью:

— Лизка! А ну стоять!

Фигурка застывает, в зыбком свете фонарика отблескивают испуганно распахнутые глазищи. Сообразив, что это я, а не какой-нибудь вампир или зомби, глаза распахиваются от ужаса еще сильнее. По дернувшимся коленкам становится понятно, что Лиза мечется между выбором сдаться или убежать, и я прибавляю шаг, продолжая шептать на ходу:

— Тебя баб Тоня видела, ты в курсе? Знаешь, сколько сейчас будет сплетен? Ты могла предупредить меня, отпроситься, а? Или без свидетелей это все, на крайняк?

— Ты бы не отпустила, — другим, виноватым шепотом оправдывается Лиза. — Я думала, быстро получится, типа туда и обратно, а найти не могу!

Замерев друг напротив друга, мы молчим, тяжело дыша: она — от страха, я — от волнения.

— А чего ты так перепугалась-то, как будто я тебя бью? — спрашиваю, когда дыхание восстанавливается.

— Шесть пропущенных и сообщение, — Лиза машет телефоном. — Тут и побить не грех.

— А что тогда не ответила?

— Говорю же, думала, быстро все успею, а тут тебе либо врать бы пришлось, либо правду — непонятно, что хуже.

— Такой смышленный ребенок, а творит такую дичь, — хмыкаю, окончательно оправившись от беспокойства. — Не страшно по кладбищу в темноте?

— Я же пришла, когда светло было. Не знала, что так долго пробуду. А темнело медленно, я как-то не особо и заметила.

— Что ты тут найти-то не можешь?

Отводит взгляд:

— Артема Казачихина.

— Это еще зачем?

— Не скажу, ты смеяться будешь.

Закатываю глаза. Поздний вечер собирается вокруг плотными потемками, только свет фонарика захватывает нас в кокон, похожий на мыльный пузырь. Чудится, стоит всего лишь вздохнуть, чтобы он лопнул, оставив только тьму.

— Он в старой части, вообще в другой стороне, — машу рукой, указывая направление. — Сейчас, короче, мигом туда, а потом домой. И если еще раз что-то такое выкинешь, отдам тебя баб Тоне.

— Да нафиг я ей нужна, — расцветает Лиза.

До могилы Артема Казачихина мы добираемся меньше чем за пятнадцать минут. Эта дорога прочно отпечаталась в памяти — раньше каждый считал своим долгом поглазеть на местную знаменитость, а потому я ходила то с одной подругой, то с другой, хотя в темное время суток, конечно, никто до такого не додумывался.

У Артема простой гранитный памятник прямоугольной формы. На выцветшей фотографии худощавый парень с короткой стрижкой и светлыми глазами — сейчас уже не вспомнить, голубые они были или зеленые. Выдавленные даты жизни равнодушно информируют, что Артем не дожил до семнадцатилетия три с половиной месяца.

Меж ребер проползает липкий холодок. Сейчас все уже свыклись с этой историей, но в свое время она повергла весь город в шок, и теперь отголоски того шока поднимаются и колышутся внутри как водоросли на дне реки.

Посмотрев на меня с тревожным выжиданием, будто вот-вот начну издевательски хохотать, Лизка подается вперед и тихо произносит:

— Артем Казачихин. Артем Казачихин. Артем Казачихин.

А потом быстро, не давая мне отреагировать, выдает делано беззаботным тоном:

— Ну все, пошли.

— В смысле? — удивляюсь. — Это все, что ли? Это для чего вообще было?

Тянет меня за рукав, уводя прочь:

— Ну пошли уже.

Когда Артем остается позади, я раздраженно бубню:

— То есть вот за всю эту нервотрепку я даже не заслужила узнать, ради чего оно все было? Ты знаешь, что так не делается? В следующий раз я даже не…

— Ну ладно, ладно, — перебивает Лиза. — Если на могиле убийцы и самоубийцы трижды произнести его имя, он придет к тебе во сне, чтобы рассказать, когда и от чего ты умрешь.

Она идет впереди, и лица не видно, но по пунцовым ушам я догадываюсь, что Лизка покраснела от стыда.

— Ты серьезно, блин? — выдыхаю, попутно осознавая, что именно такой реакции она и боится. — Еще раз, блин, и он тебе во сне расскажет, что умрешь ты от моих рук! Я тебя родила, как говорится, я тебя и это самое! Кто тебе эту чушь рассказал?

— Коля Шепелявый, — не переставая пунцоветь, бурчит Лиза.

— Кличка как у уголовника, в каком он классе?

Оборачивается, чтобы бросить удивленный взгляд:

— Ни в каком. Он у нас алгебру ведет.

— А, этот, — вздыхаю. — Никогда мне не нравился. У нас алгебру вела Простокваша.

— Она на пенсию ушла в позапрошлом году.

Несколько минут мы молчим, и тишину нарушают только шелест травы под подошвами да посвистывание ветра. В свет фонарика то и дело попадают фотографии на надгробиях — угрюмые лица, в основном старческие, безучастно глядят перед собой, совсем нас не замечая.

— Занимаешься всякой фигней, — бормочу не столько из раздражения, сколько из желания отпугнуть зыбкую кладбищенскую тишину. — Тебе целых четырнадцать лет, взрослая уже баба, а ведешь себя как детсадовская какая-то. Я в твои годы…

— Была беременна мной. Я тоже так могу, конечно, но ты вряд ли обрадуешься.

Открываю рот для язвительного ответа, но тут в луче света мелькает знакомое лицо, и я замираю:

— Смотри!

Удивленно застыв, Лиза глядит, куда показываю. На памятнике из черного мрамора высечена девочка-подросток с короткими вьющимися волосами и пышными бантами, как у выпускницы. Дат не видно из-за наваленных в кучу пыльных цветов, но все знают, что она умерла в один день с Артемом Казачихиным.

— Елена Гуртовая, — читает Лизка и поворачивается ко мне. — Та самая?

— Да, — тяну. — Я думала, мы идем другой дорогой.

Застыв в неясном оцепенении, мы рассматриваем надгробие. Черты лица изображены скудными штрихами, и трудно сказать, правда получилось похоже, или воображение сверяется с памятью и дорисовывает силуэты до идеала.

— Ты училась с ними в одном классе? — спрашивает Лиза.

— Нет, они из параллельного. Но город маленький, сама понимаешь — все друг друга знают, так что… — задумываюсь, вспоминая. — Они встречались где-то с седьмого, все думали, что поженятся сразу после школы. А в десятом вот это и случилось, тебе тогда всего два годика было.

Захваченная любопытством, Лизка выговаривает почти с восторгом:

— Казачихин правда зарубил ее топором?

Хмурюсь. Раньше она расспрашивала не один раз, но я всегда избегала подробностей, чтобы не засорять ребенку голову мраком — лучше уж слухи и догадки, чем суровая реальность. Но теперь, в темноте посреди кладбища, как будто наступил самый подходящий момент, чтобы посвятить в давнюю легенду.

— Никаким не топором, — говорю. — Обычным ножиком, кухонным. Говорят, Лена Артема разлюбила, предложила расстаться, вот его и переклинило. Ей нож в грудь, а сам повесился в сарае. Все долго офигевали, конечно. У нее родители из дома после похорон несколько месяцев не выходили, не хотели никого видеть. А у него мать вообще с ума сошла вроде как.

— Говорят, сама виновата, — кивает Лиза.

— В смысле?

— Ну, Шепелявый рассказал, она Артема из детдома взяла. А от этих детдомовских никогда не знаешь, чего ожидать. Многие психические эти штуки по наследству же передаются, а здесь неизвестно, что там за родители.

Морщусь:

— Звучит как-то грубо.

— Всего лишь научные факты, — задирает подбородок.

— Говорю же, такая смышленая, — показываю рукой вокруг, — а страдаешь такой фигней.

***

Утром я сажусь в постели резко, с судорожным вздохом, и долго не двигаюсь, разглядывая, как рассветные сумерки затапливают спальню. В голове холодный вязкий кисель, мысли вяло ворочаются в нем, как головастики в грязи. Что-то разбудило, но что — непонятно. Наверное, сон, мгновенно растворившийся при пробуждении. Ни кусочка не осталось, чтобы вспомнить, о чем он был, ни единой зацепочки.

Закрываю лицо ладонями. Вчерашние похождения среди могил сейчас кажутся совсем уж бредовыми — надо же было до такого докатиться. Не зря на меня соседи косятся, какая еще мать додумается гулять с ребенком по кладбищу.

А впрочем, фиг с ними. Главное, что самой Лизке нормально.

Поднимаю голову. Солнечный свет успел налиться силой и заполнил коридор. В приоткрытую дверь видно две тонкие длинные тени на линолеуме перед ванной — чьи-то ноги.

— Лиз, ты чего так рано? — спрашиваю почему-то вполголоса.

Тень сбегает из обзора под шлепанье босых ног. Откинув одеяло, я сползаю с кровати и двигаюсь к двери.

— Лиз? — повторяю совсем шепотом.

Выветрившийся из головы сон отдается внутри зловонным дуновением, как если бы мимо проехал мусоровоз. Поправив на плече ночнушку, я осторожно выглядываю в коридор.

Дверь в Лизкину комнату плотно закрыта. Странно, что я не услышала скрипа.

— Лунатишь ты, что ли? — бормочу под нос, двигаясь по коридору так, будто в любой момент пол может провалиться.

Дверь в комнату отворяется под привычный скулеж несмазанных петель. Внутри полумрак — шторы плотно задернуты, только в маленькую щель проникает утренний луч. Лиза посапывает в кровати и явно не выглядит как человек, только что бегавший по коридору.

Медленно ступаю вперед. Ноздрей касается зыбкий шлейф незнакомого парфюма: что-то цветочно-сладкое, с кислой цитрусовой ноткой. Наверное, Лизка опять одолжила у одноклассницы новый трендовый аромат.

— Спишь? — шепчу, прекрасно уже понимая, что не дождусь ответа.

Замерев над кроватью, я рассматриваю в полутьме растрепанные волосы, подрагивающие ресницы на опущенных веках, закатавшиеся рукава ночнушки, приоткрытые губы с поблескивающей в уголках вязкой слюной. Оборачиваюсь на выход: квартира безмолвна, если не считать шум воды в трубах ванной и привычный гундеж холодильника из кухни.

Это было слишком реалистично, чтобы решить, что показалось.

— Спроси у нее, — неожиданно внятно раздается совсем рядом.

Подпрыгиваю, с испугом глядя на Лизку — та по-прежнему лежит в кровати, только теперь глаза широко распахнуты и пустой незрячий взгляд упирается в потолок.

— Спроси у нее, — повторяет также четко, почти по слогам.

— Что спросить? — выговариваю сипло, как будто потеряла голос. — У кого?

Лизкин взгляд возвращает осмысленность, и она садится в кровати, рассматривая меня с удивлением.

— Ты что? — спрашивает. — Суббота же!

Все еще погруженная в недоумение, я тупо соглашаюсь:

— Суббота.

— Ну! Зачем будить?

Трет глаза кулаками, зевая до хруста в скулах. Ощущаю, как в коленях тает лед, и опускаюсь на стул, боясь отвести от Лизы взгляд. Происходящее похоже на булыжник, ударивший по неподвижной озерной глади — громкий всплеск и снова тишина.

— Ты во сне разговаривала, — говорю.

Косится с недоверием:

— И что говорила?

— “Спроси у нее”.

— У кого?

Прикусываю губу. Давным-давно отец рассказывал, что в детстве у меня случались приступы лунатизма, а мама тогда добавила, что и сама страдала подобным. Наследственность — это приятно только в том случае, если речь идет о дорогом имуществе.

— Что снилось-то? — спрашиваю, устало ссутулившись. — Показал тебе твой Казачихин, как умрешь?

Лизка молчит пару минут, растерянно уставившись в стену и вспоминая, а потом делится:

— Снилось, будто Простокваша вернулась с пенсии и стала директрисой, заставила всех ходить в форме этой дурацкой, а потом вообще выяснилось, что она на самом деле прилетела с другой планеты, чтобы мучить детей.

Невольно усмехаюсь:

— Это многое бы объяснило.

***

Когда я мажу творожным сыром бутерброды на завтрак, а Лиза разливает по чашкам чай, в дверь звонят. Подскочив, мы глядим друг на друга и одновременно спрашиваем:

— Ждешь кого-то?

Звонок нетерпеливо повторяется. Вручив Лизке нож и недомазанный кусок хлеба, я двигаюсь в прихожую. В глазок видно бабу Тоню в замызганном халате — под тусклым светом подъездной лампочки соседка кажется совсем уж сморщенной и сухонькой.

— Как же ты заколебала, — бурчу под нос, открывая.

— Добегались вы по кладбищу, — тут же выдает она вместо приветствия.

Глупо моргаю:

— В смысле?

— Вот! — кивает под ноги.

Там, прямо у порога, валяется ошметок черной траурной ленты с тисненым золотистым обрывком “любим,”. Долго рассматриваю его с совершенно пустой головой, пока баба Тоня не вырывает меня из прострации:

— Пошла мусор выносить, ничего не было, а возвращаюсь — лежит. Плохой знак. Ой, плохой.

Пока расставляю про себя, что лента могла прицепиться к обуви или одежде во время кладбищенских прогулок, а соседская бабка просто не сразу заметила, она продолжает:

— Нельзя по кладбищу просто так, без повода. Вот к вам кто-то и прицепился.

— Кто прицепился? — спрашиваю, совершенно не желая услышать ответ.

— Гость, кто! Видишь, пожаловал к порогу, — кивает на ленту. — С той стороны гости такие, знаешь, что не отцепятся.

Совладав наконец с накатившей растерянностью, я выпрямляюсь и выдавливаю улыбку:

— Ну вас, баб Тонь. Ужастики какие-то выдумываете, не бывает так. Хорошего дня.

И, не дожидаясь возражений, аккуратно прикрываю дверь. С той стороны слышно ворчание и шарканье тапочек по бетонному полу. Убедившись, что соседка свалила и не планирует настаивать на продолжении кладбищенских разговоров, я возвращаюсь в кухню.

Лиза сутулится за столом, держа перед глазами испачканный сыром нож так, чтобы видеть в потертой стали свое мутное отражение.

— Я ж говорила: не надо, чтобы баб Тоня знала, — цокаю. — Ну, про кладбище. Она теперь придумывает какие-то бредни.

Лиза молчит, не двигаясь. Поза напряженная и какая-то болезненная, точно поясницу свело судорогой. Пальцы сжимают пластиковую ручку до побелевших костяшек, дыхание частое и неровное.

Хмурюсь:

— Ты что?

Она отвечает с запинкой, будто с трудом вынимая слова из горла:

— Там не я.

Помедлив, наклоняюсь, чтобы тоже заглянуть в нож. Отражение расплывчатое, нечеткое, лишенное деталей. Получается различить только наши побледневшие лбы и темные окружности глаз.

— Если не ты, то кто?

Молчит. Выждав долгую минуту, я аккуратно беру ее за пальцы и отнимаю нож. Желудок сковывает хрустким инеем плохих предчувствий, перед взглядом проносится обрывок черной ленты, в ушах отдается эхом голос соседки-кликуши.

Лиза неожиданно встряхивает головой, как если бы пыталась отогнать осу, и смотрит на меня:

— А какие бредни придумывает?

Облегчение заполняет нутро, но тут же смывается раскаленным раздражением. Бросив нож на стол, я цежу сквозь зубы:

— Что у тебя вообще за идеи такие дурацкие вечно? То на полу спать решишь, то веганство какое-то, то на кладбище! Хватит с меня, поняла? — распаляюсь еще больше, заметив, что Лиза едва сдерживает улыбку, потому что поняла, что сейчас я произнесу свою любимую фразу: — С этого дня мы будем нормальными!

***

Суббота возвращается в свою субботнюю колею — Лизка убегает к подружке, а я выполняю мимолетную уборку и с чувством выполненного долга вытягиваю ноги на диване. Телевизор транслирует сериалы, выдыхающееся лето плещет сквозь тюль полуденной синевой. Силясь расслабиться и сосредоточиться на экране, я раз за разом повожу плечами, будто спину лизнул холодный ветерок. Странное ощущение непоправимости выбивает из равновесия — почти как в детстве, когда натворил делов и знаешь, что наказания не избежать.

Нахмурившись, жму кнопку на пульте, чтобы выключить звук, и прислушиваюсь к себе. Источник тревог нащупывается быстро и безошибочно: конечно, это все дурацкая прогулка по кладбищу — вроде и понятно, что ничего серьезного, но осадок горчит. Словно и правда подцепилось там что-то такое, от чего не отмыться. Не надо было, нормальные люди так не делают. Пора уже браться за Лизкино воспитание всерьез, а то дальше это вообще неизвестно куда приведет.

Точно услышав мои мысли, телефон на подлокотнике оживает и тренькает, высвечивая ее имя. Новое сообщение: “Спроси у нее”. И тут же, не давая опомниться: “Если спросить, она расскажет”. Долго пялюсь в дисплей, прикидывая, перезвонить сейчас или подождать, когда вернется домой. Это похоже одновременно на какую-то чертовщину и на дурацкий розыгрыш. И уж лучше пусть будет второе.

Лиза является к семи вечера, как и обещала, и я молча тычу ей в лицо телефоном с открытыми сообщениями, вопросительно подняв бровь.

— Я не писала, — хлопает ресницами.

— А кто писал? — спрашиваю.

— Не знаю, я телефон вообще из кармана не вытаскивала, только в кино один раз, чтобы звук отключить, — Лизка недолго молчит, а потом тянет упавшим голосом: — Танька сказала, я сегодня странная, а я ничего такого не заметила…

Не удерживаюсь:

— Еще страннее, чем обычно, что ли?

Весь вечер таскаюсь за Лизой хвостом, высматривая что-нибудь необычное. Мозг неторопливо пережевывает ее же вчерашние слова про наследственность психических заболеваний. Если подумать, с моей стороны психов точно не было, а вот Лизкин отец под большим вопросом — я виделась с ним всего однажды, во времена буйной школьной молодости, на какой-то совершенно чудовищной пьянке. Говорят, он приехал из другого города и больше у нас не бывал. Собственно, после того случая Лиза и появилась на свет, а мне пришлось придумывать отчество — имя у заезжего гостя я если и спрашивала, то напрочь забыла.

И тут уже, на самом деле, трудно понять, какой исход окажется менее предпочтительным: призраки с кладбища или шизофрения.

— Если думаешь, что делаешь это незаметно, то ошибаешься, — бурчит она, когда третий раз захожу в комнату, чтобы якобы проверить пыль на полках.

— Я стараюсь быть хорошей матерью, — огрызаюсь. — С тобой что-то не то, и надо понять, что именно.

— Ты и без этого хорошая мать. И станешь вообще отличной, если дашь мне уже нормально отдохнуть.

— Мне вот что-то никакого нормального отдыха никто не дал, весь день как на иголках, — говорю, двигаясь на выход. — Так что имею право и тебе нервы попортить. Нормальный аргумент, да?

Не дождавшись ответной колкости, я останавливаюсь в дверном проеме и оборачиваюсь. Лизка сидит в постели с телефоном в руках, глядя куда-то сквозь меня, и глаза у нее, обычно карие, теперь совершенно неиллюзорно голубые. Выражение лица бесстрастное, плечи обмякли, губы чуть заметно шевелятся.

Сердце надувается как шар и лопается, забрызгивая все нутро грязной ледяной жижей. Бросаюсь к кровати — не представляя при этом, что хочу сделать, — но тут Лиза вздрагивает и отшатывается. Веки опускаются и поднимаются, в одну секунду возвращая радужке привычный цвет.

— Ты что? — вскрикивает, глядя удивленно. — Что бросаешься-то?

Отступаю, тяжело дыша. В горле разросся ком, по вискам стучат крохотные молотки. Осознание, похожее на пыльный мешок, накрывает с головой быстро и неумолимо.

Все-таки не шизофрения.

***

Баба Тоня открывает после первого же звонка, как будто все свободное время только и делает, что караулит под дверью в ожидании гостей. Лицо удивленно вытягивается:

— Чего случилось?

Раньше мне не приходилось подниматься к ней, поэтому трудно сдержать любопытство: за спиной соседки видно прихожую с древними обоями в ромбик, под ногами резиновый коврик и две пары тапочек. Пахнет выпечкой и бальзамом “звездочка”. Сама баба Тоня, одетая в замызганный халат, старается занять старым тщедушным телом весь дверной проем и держится за ручку так, словно вот-вот захлопнет перед моим носом. Помнит, видимо, как я отбрила ее с утра.

Улыбаюсь самой слащавой улыбкой, на которую только способна:

— Да ничего не случилось, баб Тонь, просто вот поговорить хочу.

Дальше мы долгую минуту стоим в молчании: я — ожидая приглашения войти, она — ожидая, видимо, когда начну это свое “поговорить”.

— Вы меня утром заинтересовали прям, — вздыхаю, сообразив наконец, что придется расспрашивать на лестничной клетке.

— Чем?

— Ну суевериями этими кладбищенскими. Так необычно, если подумать — правда же?

Не сообразив до конца, пришла я все-таки грызться или общаться по-хорошему, баба Тоня на всякий случай идет в наступление:

— А нефиг по кладбищу шататься без дела!

— Так мы с делом шатались. Лизка там щенка своего похоронила, знаете, лет шесть назад — малая совсем была, не знала еще, что животных нельзя вместе с людьми, а у меня не спросила. Вот и ходит теперь навестить время от времени, что уж тут поделать.

Моя тщательно сложенная легенда мгновенно разбивается о самое закономерное замечание:

— Что-то не припомню, чтобы у вас щенки когда-то были.

Да, уж от бабы Тони подобное точно бы не скрылось. Снова вздыхаю. Дальше приходится импровизировать:

— Так он недолго был совсем. Лизка подобрала больного в каких-то кустах, он помаялся пару дней, да и сдох.

Баба Тоня глядит задумчиво — ищет другие несостыковки.

— В общем, не суть, — тороплюсь. — Я вот что спросить-то хотела: вы сказали, мол, гость к нам прицепился, а что это за гость такой?

— Откуда ж мне знать? Я вообще не в курсе, где вы там шарились и чем занимались.

— А чем надо заниматься на кладбище, чтобы гость прицепился?

Подозрительно нахмурившись, она отступает на шаг, чтобы прикрыть дверь и оставить только щель, как будто испугалась, что чем-нибудь заражу.

— Спроси лучше, чем там не надо заниматься! — шипит в эту щель. — Сама как малая, честное слово! Брать ничего не надо, на могилы наступать не надо, фотографии с памятников снимать не надо! Поняла? Звать мертвых по имени не надо, свое имя на памятнике писать не надо, а еще…

Перебиваю с упавшим сердцем:

— И что будет, если позвать мертвого по имени?

— Явится он, что еще-то? А если явился, значит, хочет чего-то, и вот пока не дашь это — не отцепится!

— А как узнать, что хочет?

— У него и спроси! Обратись по имени, как и позвала — все скажет!

Бросив на прощание ядовитый взгляд, она шумно захлопывает дверь, и я остаюсь в растерянном одиночестве.

***

Лиза выслушивает молча, с каждой секундой бледнея все больше. Я расхаживаю по кухне взад-вперед, а она горбится за столом над чашкой с остывшим чаем. По ту сторону окна сгущается звездная безоблачная ночь, и фонари заливают ровным холодным светом тротуары.

— Что может понадобиться от меня Артему Казачихину такого, из-за чего он не может отцепиться? — спрашивает Лизка негромко.

— Вряд ли ему нужно чего-то именно от тебя. Просто ты первая, кто додумался звать его на могиле, вот и пользуется тем, что есть.

— Все равно не понимаю. Он умер кучу лет назад, что ему сейчас может понадобиться от живых?

— Мне вообще не верится, что мы это обсуждаем всерьез! — бубню, нервно грызя ноготь. — Сколько ты всякой ерунды выкидывала, но такое! Это уже за рамками моего понимания.

Отодвинув чашку, Лиза складывает руки на столе и медленно, тщательно расставляя слова по порядку, говорит:

— Может, мы вообще зря психуем. Из-за чего столько волнения, если подумать? Я лунатила с утра, потом случайно отправила тебе сообщения, потом тебе показалось, что у меня глаза другого цвета стали. Как-то маловато для того, чтобы поверить в призраков, по-моему.

— Мне точно не показалось, — возражаю, но без особой уверенности.

Усталость стискивает в тяжелых объятиях, и сил на борьбу все меньше. Я готова принять любые Лизкины доводы, если это позволит хоть немного передохнуть.

— И нам все равно не за что зацепиться, — продолжает она. — У кого нам спрашивать, и что спрашивать? Надо подумать, с кем он общался, может, друзья какие-то школьные, родственники там. Да и они спустя столько лет вряд ли помогут, это во-первых. Во-вторых — не можем же мы у кого-то адекватного спросить, что может понадобиться малолетнему маньяку через столько лет после его смерти?

— Баб Тоня сказала, надо у него самого спросить, — вспоминаю. — Типа, опять обратиться по имени, тогда он скажет.

Недолго рассматриваем друг друга в полной тишине, а потом добавляю:

— Но мне что-то не хочется.

Лиза кивает и открывает рот, чтобы ответить, но тут чашка соскакивает с края стола и разлетается вдребезги на линолеуме. Холодный чай растекается по полу, чаинки кружатся в лужице дохлыми рыбешками. Пока прикидываю, как чашка могла свалиться без чьего-либо воздействия, Лизка поднимает на меня голубоглазый взгляд.

— Мне, блин, точно не кажется, — шепчу.

Свет мигает и гаснет, оставляя только блеклое свечение фонарей снаружи. Я различаю, как Лиза встает из-за стола и движется в мою сторону. Хрустят под ступнями осколки, хлюпает чай — или уже кровь. Отступив, я упираюсь поясницей в подоконник, заторможенно прикидывая, как отбиваться от собственной дочери, чтобы не причинить вред. Сердце сжалось в тугой комок, суставы обездвижило беспомощной слабостью.

Шаг, шаг, еще шаг. Лиза замирает напротив, можно различить ментоловый запах шампуня, блеск в неподвижных глазах, размеренное глубокое дыхание. Прикладывая все усилия, чтобы не зажмуриться от страха, я с трудом выговариваю:

— Артем К-казачихин. Артем Казачихин, что тебе нужно?

Свет снова вспыхивает, и я часто моргаю, хлопая ртом. Ошарашенная Лизка разглядывает кровавые следы на полу среди осколков, руки трясутся, грудь ходит ходуном. Вся кухня кажется чужой, разгромленной, неподлежащей ремонту — хочется сбежать поскорее прочь, спрятаться от внезапно нахлынувшего ощущения неуюта.

Вцепившись в подоконник, чтобы не рухнуть, я говорю то ли Лизке, то ли себе самой:

— С утра пойдем к его матери. Я больше не знаю никаких друзей и родственников.

***

Мать Артема Казачихина живет в частном секторе на отшибе. Пока я трясусь в автобусе, память подкидывает давнее воспоминание, как ругалась Простокваша, когда ей поручили съездить к нему домой по какому-то вопросу. По какому именно — тут память уже ничего не подкидывает, но было это задолго до драмы с убийством. То ли заболел он, то ли натворил чего — в общем, пустяк, и Простокваша изводилась, что приходится без весомого повода переться в глухомань. “Две пересадки на автобусе, две! — шипела по телефону, не стараясь даже скрываться от учеников. — А такси мне, знаешь, школа не выделила!”.

Тогда мы только ржали, но теперь, рассматривая проносящиеся за окнами почерневшие деревянные домики и чахлые огороды, я вполне разделяю ее негодование, хоть с тех пор запустили новый автобусный маршрут, и пересаживаться стало не нужно.

Телефон тренькает, высвечивая “я норм” от Лизки. Она осталась дома, потому что я велела лечить порезанные ступни — раны оказались несерьезными, но лишние риски все равно ни к чему. Лизе было приказано никуда не выходить и каждые двадцать минут писать, что с ней все в порядке. О том, что делать, если вдруг станет не в порядке, пока я на другом конце города, думать как-то не хочется.

Выбравшись на остановке и преодолев пару улочек по пыльному бездорожью, я наконец замираю перед домом матери Артема Казачихина. Медленно осматриваюсь, попутно пытаясь вспомнить, как ее зовут. Дом выглядит почти нежилым: одичавший палисадник, облупившиеся ставни, заросший мхом шифер на крыше. Деревянный забор прогнил и покосился, рядом с крыльцом собачья конура, забитая какими-то опилками. Августовское солнце заливает все жарким светом, будто надеясь придать хоть каплю жизнерадостности. Перевожу взгляд дальше: за огородом угадывается ветхий сарайчик — тот самый, где когда-то болтался в петле Артем.

Из размышлений меня выдергивает оклик:

— Вы ко мне?

Вздрагиваю. В приоткрытую дверь видно тощую старуху в платье с маками. На плечи накинута шаль, седые лохмы кое-как собраны в пучок на затылке, бледное морщинистое лицо излучает неожиданную доброжелательность. Раньше я видела маму Артема всего пару раз, когда она приходила в школу, вид у нее тогда был более цветущий. Логично, что уж тут.

— Да, — говорю. — К вам.

С третьей попытки справившись со скрипучей калиткой, осторожно приближаюсь к крыльцу. Имя до сих пор не вспомнилось — наверное, я никогда его и не знала. Как бы то ни было, это отходит на второй план перед неловким осознанием, что я не представляю, с чего начать разговор.

— А я никого не жду, — не теряя доброжелательности, докладывает мама Артема. — Только Валю, соцработницу. Но ты не она.

Все, что я могу сейчас сказать, в любом случае прозвучит максимально глупо. Да и сама ситуация не лучше — ехала через весь город к сумасшедшей матери малолетнего убийцы, чтобы… Чтобы что? Спросить, чего ради ему на том свете не сидится?

Недолго попереминавшись с ноги на ногу, я решаю покончить со всем одним махом и убраться как можно скорее.

— Извините, не помню, как вас зовут, но…

— Дарья Петровна я.

И правда, никогда не знала.

— Точно, Дарья Петровна, как я могла забыть? Так вот, Дарья Петровна, я… Я по поводу Артема Казачихина, вашего сына.

Смеется:

— Как будто я не знаю, кто такой Артем. “Вашего сына”! Ха! Могла и не уточнять.

Смех на удивление не издевательский, скорее простодушный — так смеется взрослый, когда ребенок вытворяет милую глупость. Чувствуя себя все бестолковее, я продолжаю мямлить:

— Так вот, я… Знаете, это все долгая история, но я… Просто хотела спросить вот что… Если бы… Если бы Артем вернулся с того света из-за какого-нибудь незавершенного дела, то… Что бы это могло быть за дело?

Произнесенные вслух, эти слова кажутся совсем уж идиотскими. Чудится, вот-вот раздастся закадровый смех из старых ситкомов, и все окончательно превратится в цирк.

Дарья Петровна удивляется:

— С какого-какого света? Ты что, доча! Мой Темушка живой!

Застываю неуклюжим манекеном, совершенно не представляя, как реагировать.

— Дома он, обедать мы собираемся, — продолжает. — Хочешь с нами? Темушка любит гостей.

И, не дожидаясь ответа, она скрывается в доме. Оставшаяся приоткрытой дверь гостеприимно зазывает принять приглашение. С трудом поборов оцепенение, я поднимаюсь на крыльцо.

В доме на самом деле уютно пахнет едой — жареное мясо, специи, свежий хлеб, травяной чай. Осторожно ступаю из прихожей в гостиную, вертя головой как любопытная школьница. Побеленные стены украшены иконами, пейзажами в массивных безвкусных рамах и откидными календарями давно минувших лет. С потолка свисает пыльная люстра из пластиковых висюлек под хрусталь, на окнах занавески в цветочек. Пол укрыт пестрыми лоскутными половиками, в углу тумбочка с древним пузатым телевизором, напротив — укрытое пледом кресло-качалка.

— Тут мы, иди к нам! — слышится из кухни, и я двигаюсь на голос как загипнотизированная.

Здесь плещет вода в раковине и задыхаются на подоконнике вялые фиалки. Исходящая паром сковорода аппетитно шкварчит на газовой плите, пожелтевший от времени холодильник сплошь в магнитиках — я успеваю различить достопримечательности южных городов, а дальше внимание переключается на другое.

За столом у дальней стены усажено странное чучело — набитые тряпками спортивные штаны, пришитая к ним кофта, тоже начиненная ветошью. Рукава сложены на столешнице в таком положении, будто чучело терпеливо ожидает, когда подадут обед. Голова — закрепленный на воротнике шар из газетного папье-маше с нарисованным угольным лицом: две точки глаз и широкая скобка рта.

— Вот он, Темушка, видишь? — спрашивает Дарья Петровна, заметив, как я пялюсь на чучело. — Ни на каком не на том свете.

Сама как ни в чем не бывало суетится у плиты, подсыпая в еду чего-то из деревянной баночки, зачем привычным движением ставит ее на полку и ловко закрывает кран. Плеск воды стихает, остается только шипение сковороды.

Глядит на меня вопросительно:

— Чай? Я заварила ромашковый, но есть и обычный черный в пакетиках, если хочешь.

Медленно разеваю рот, не до конца понимая для чего — то ли отказаться от чая, то ли заорать. Чудится, будто вокруг выросли декорации самой идиотской театральной постановки, что только можно придумать. То, что мать Артема Казачихина поехала крышей, все обсуждали активно и с упоением, но в чем именно проявляется сумасшествие, никто не знал. Я даже подозревала, будто и нет ничего такого, просто людям хочется как-то сгустить краски, добавить трагизма к истории.

Пока силюсь стряхнуть смятение, Дарья Петровна ставит перед чучелом кружку и ласково поглаживает тряпичное плечо.

— Почти готово, мой хороший, — говорит ласково. — Дождемся еще Валюшку, и сядем обедать все вместе.

Скрипит входная дверь, и она вскидывает голову:

— Легка на помине!

Прошмыгивает мимо меня в прихожую, оттуда доносятся приглушенные голоса. Так и застыв столбом, я не свожу глаз с чучела. В кармане пикает телефон с очередным “я норм”, и воображение тут же разрисовывает в голове картину, как с Лизкой происходит нечто непоправимое, и вот уже я набиваю тряпьем ее одежду, делая вид, что все в порядке.

Чучело за столом поворачивает бумажную голову, черные точки-глаза упираются пустым взглядом в мое лицо.

Сердце прыгает из груди в горло, перекрывая дыхание. Мигом вырвавшись из ступора, я разворачиваюсь и выскакиваю прочь, чтобы тут же налететь на крупную тетку в очках.

— Вы кто? — спрашивает удивленно.

Дарья Петровна выплывает из-за ее спины и с готовностью докладывает:

— Гостья наша. Знаешь, что сказала? Что Артемка мой на том свете, ну какая же чушь! Вот я и пригласила зайти, пусть сама посмотрит!

Она скрывается в кухне, а тетка-соцработница глядит на меня со смесью вины и осуждения.

— Не знаю, для чего вам это надо, — говорит, — но вы не приходите сюда больше, ладно?

Часто киваю, в панике двигаясь на выход. Кажется, будто стены охватило пламя, и времени на эвакуацию совсем нет.

***

Сообщения от Лизы прекращаются, когда до дома остается минут сорок автобусного пути. Отправив несколько вопросительных знаков и не получив ответ, я набираю ее номер, но в трубке только долгие гудки. В салоне мгновенно делается душнее, сгущается муторный бензиновый запах. Дома, светофоры и улицы за окнами плывут издевательски медленно, старуха на соседнем сидении причмокивает особенно раздражающе.

Набираю снова, но результат тот же. Чудится, будто сердце гниет изнутри, как забытое в холодильнике яблоко. С каждой минутой я все больше утопаю в гудроновом болоте непонимания. Если поначалу все можно было списать на “показалось”, то сейчас необъяснимое стало слишком явным, и нет ни одной идеи, как к нему подступиться. Меня будто посадили в центр пустой комнаты, и стены сжимаются, грозя раздавить, а бежать совершенно некуда.

От остановки до дома я добираюсь бегом, взмокшая, растрепанная, и баб Тоня на скамейке провожает усталым взглядом, скептически приподняв бровь.

Лиза лежит на полу в гостиной, раскинув руки в стороны, голубые глаза изучают потолок. Я опускаюсь рядом на колени, панически выискивая взглядом раны, синяки, переломы, повреждения, и боюсь пошевелиться, будто так можно сделать хуже.

Лизка совершенно невредима, если не считать пластырей на ступнях. С облегчением выдохнув, я касаюсь ее щеки и тут же отдергиваю.

— У тебя жар, — говорю на удивление будничным тоном, словно диагностирую простуду.

В ответ она открывает рот, и там только бездонная чернота, веющая могильным холодом. Распахиваю глаза, вцепившись ногтями в Лизкину футболку. По гостиной проносится холодный порыв ветра, колышутся шторы, валятся с полок книжки и сувениры. Нос улавливает запахи хвои и ладана, в спальне раздается мягкий топот ног по ковру. Кручу головой, готовая вот-вот окончательно удариться в панику.

— Прекрати! — кричу. — Прекрати!

Лиза резко садится и переводит на меня пустые стеклянные глаза. Лицо белее мела, на виске пульсирует жилка. Рот разевается шире — кажется, вот-вот втянет меня в черное ничто.

— Я не уйду, — раздается оттуда глухо, как со дна колодца, хотя губы остаются неподвижными. — Я не уйду, пока она не расскажет.

— Что расскажет? — всхлипываю беспомощно. — Какая она?

По телевизору пробегает трещина, пол сотрясается мелкой дрожью. Из других комнат доносятся приглушенные голоса: горестные, шепчущие, заунывные. Получается разобрать “жить бы еще да жить”, “как такое могло вообще случиться”, “земля пухом”. Плач, старческое бормотание, звон посуды. Как будто вокруг развернулись невидимые похороны, а я лежу в гробу, способная только слышать.

— Артем Казачихин! — выкрикиваю беспомощно. — Артем Казачихин! Ну скажи, что тебе надо?

Все утихает в одну секунду: успокаивается ветер, развеиваются посторонние звуки и голоса. Радужка Лизкиных глаз темнеет, возвращая карий цвет, пересохший язык облизывает потрескавшиеся губы. Она часто моргает, осматриваясь.

— Что опять случилось? — спрашивает хрипло. — Землетрясение было, что ли?

Прижимаю ее к себе, давая волю слезам. Надо что-то предпринимать, хоть что-нибудь. Сделать все возможное, лишь бы это прекратилось.

(окончание в комментариях)