Сусля, часть вторая⁠⁠

Сусля, часть первая

Таня медленно тянула сквозь зубы тёплое молоко с содой и мёдом. Она умудрилась где-то подхватить простуду в конце мая.

– Пей, а то так и будешь кыхать. Ну что ты суслишь? – ворчала бабушка.

Таня вздрогнула, молоко выплеснулось из чашки и растеклось по зелёной клеёнке причудливой лужицей.

– Ну, ба...

– Ох ты, горе моё луковое!

Бабушка всегда говорила смешные деревенские словечки. Простые и вкусные, они Тане нравились, хотя и были пережитком древности. Но сейчас это "суслишь" встревожило, потому что напомнило о том, кто дал ей эту обидную кличку.

Зазвенело оконное стекло. Кто-то бросил камушек. Таня выглянула. Под окном стоял Карпушкин. Таня удивилась: только про него подумала, а он тут как тут. Она высунулась в форточку.

– Чего тебе?

– Выходи, Сусля. Прошвырнёмся по Броду.

– Вот ещё!

– Выходи, Тань, поговорить надо.

– Кофту надень! – крикнула вдогонку бабушка.

Они шли по Бродвею. Как большие, подумала Таня и хихикнула про себя. Изредка их обгоняли велосипедисты. На сосновых ветках зеленели отросшие кончики. Сёга был не похож на себя, какой-то пришибленный.

– Ну, и что ты хотел мне сказать?

– Ты раньше всегда с Томкой ходила... а теперь... когда Томка... когда её нет... ты это...

– Ну, чего ты мямлишь, Сёга?

– Давай ходить вместе, Сусля!

Таня фыркнула.

– Вот ещё! Зачем нам ходить вместе?

– Для безопасности.

– Чё, боишься один? – Таня засмеялась, прикрывая ладошкой свои некрасивые зубы.

– Да. Боюсь. Только не за себя, а за тебя боюсь.

– А чего тебе за меня бояться?

– Помнишь, как Каримов на тебя смотрел? Кажется, что в покое тебя не оставит.

– Да чё он мне сделает, твой Каримов?

– То же, что и с Томкой.

– Ты думаешь, это он?

– Да. Только доказательств у меня нет. Ну так чё, Сусля, будешь со мной ходить?

– Вот ещё! И не подумаю! Ты будешь меня обзывать и за волосы дёргать, а я с тобой ходить?

– Да не буду я. Правда, Сусля, не буду.

– Вот видишь, снова Сусля. Да пошёл ты! – Таня развернулась и побежала к дому.

– Ну и дура! – крикнул вслед Сёга.

И тут же пожалел о том, что не сумел сдержаться. Надо будет последить за Каримчиком. Не дай бог, он к Сусле, то есть, к Таньке полезет. Они, эти южные, ранние. Да к тому же он второгодник. Ему, наверное, уже лет тринадцать. Или даже четырнадцать.

Таня бежала домой, и сердечко её радостно билось. Сёга за неё волнуется. Но почему он думает, что Томку убил дядька Карим? Его же отпустили, значит, не он.

***

Томкина смерть как будто отрыла дверь для последующих жутких событий, которые сотрясали Степную почти всё лето.

В лесополосе, между подросших сосёнок третьеклашки нашли мертвяка. Раздробленный череп. Каша вместо лица. Ходили смотреть всей деревней. Но опознать в трупе своего смогли только новенькие Каримовы. Это был их Сашка.

Не успели похоронить Искандера, как в семье электрика Каримова снова горе – повесилась его неприметная, как тень, жена Лала.

Люди гудели, не зная, что и думать. Конечно, в деревне Степной, как и везде, время от времени умирали люди. Одни от старости, другие от болезни. Бывали и несчастные случаи. Но чтобы за один месяц сразу два трупа подростков – такого отродясь не бывало. А чтобы покончить свою жизнь самоубийством – для степновцев вообще было делом неслыханным.

Пока не приехала милиция, все ходили смотреть на удавленницу.

Таня тоже хотела пойти. Но бабушка не пускала. Таня плакала и кричала, что ей надо, просто необходимо на это посмотреть. И бабушка, которая боялась отпускать Таню одну, пошла с ней.

Лала лежала на полу с обрывком верёвки на шее.

– Господи, Иисусе, спаси и сохрани! – пробормотала бабушка. – А почему на полу? Хоть бы на диван положил.

Чёрный, как грач, Каримов сидел на стуле и раскачивался маятником. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Не поднимая головы, ответил:

– Участковый не велел трогать. Сказал, до приезда милиции из города пусть так лежит.

Таня не могла отвести глаз от обрывка верёвки, который свисал с потолка. Где-то она уже видела эту заляпанную грязью верёвку. И даже знает, какова она на ощупь.

Таня посмотрела на покойницу. Худенькое тело в чёрных одеждах, по-птичьи отвёрнутая в сторону маленькая головка с гладкими волосами и остреньким серым носом. В широко открытом рту не вмещался язык. Казалось, птица глотала мясо, но подавилась слишком большим куском.

– Пойдём, внучка, – позвала бабушка.

Каримов поднял голову и уставился на Таню чёрными дырами глаз.

В подъезде и на улице толпились люди. Бабки на скамейке подвинулись:

– Садись, посиди, Григорьевна.

Бабушка присела на скамейку. Таня осталась послушать, что говорят. А говорили разное.

– Отмучилась.

– Странная она была. Не поговорит ни с кем, не поздоровается. Кивнёт своей птичьей головкой и всё.

– Да у них вся семейка странная.

– И сынок, царство ему небесное, и мужик.

– Откуда они к нам приехали?

– Да кто его знает, вроде с юга...

– По-русски-то хорошо говорили.

– Так это отец с сыном, а она? Кто-нибудь слышал, как она говорит?

– Нет, молчком всё, молчком.

– Плакала только и выла, когда муж на работу уйдёт. При нём-то боялась.

– Бил её, что ли?

– Ага.

– Одна отрада, сынок был. А как не стало его, вот руки на себя и наложила.

– Не захотела с этим извергом жить.

– Теперь один остался.

– А я слышала, что и не сын он ей вовсе, Искандер-то.

– А хто?

– Пасынок. Он и не похож на её был.

– Ага. Скажи ещё, что оне её на пару со старым Каримом пользовали.

– А что, и скажу. Вот и у тебя такое подозрение возникло. Не на пустом же месте?

– Ох, грех-то какой!

Бабушка поднялась со скамейки.

– Хватит болтать языками, бабы. Негоже так о мёртвых...

– И то правда. Свят-свят...

***

Таня долго не могла уснуть. Закроет глаза – начинает мерещиться большая мёртвая птица. Она лежит на полу, медленно поворачивает голову, нацеливает острый серый клюв прямо в Таню и клюёт, клюёт... прямо в нос, в лицо, норовит выклевать глаза. Хочет, чтобы и у Тани были такие же чёрные дырки, как у Карима.

– Не надо, Лала... – бредила Таня, и бабушка поила её чаем с травками – от морока.

– Вот, говорила тебе, не надо было удавленницу смотреть.

– Бабушка, расскажи мне про птиц.

– Да что рассказывать-то. Сто раз тебе рассказывала.

– Ну, ба!..

– Ладно, слушай! Жили-были на земле чириклы, это такие птицы навроде ворон, только больше, и суслики. Тоже покрупнее теперешних. И были они родственниками, жили мирно, помогали друг дружке. Чириклы вили гнёзда прямо на земле, и суслики не умели ещё рыть норы, тут же в траве жили. А потом вдруг случился голод. Мор. И косил всех одинаково, и сусликов, и птиц. Одна большая чирикла схватила суслика и понесла в гнездо, чтобы накормить своих птенцов. Но суслик не хотел становиться чьей-то едой и схитрил. Притворился мёртвым, а когда очутился в гнезде, загрыз маленьких птенчиков.

– За это чирикла сожрала его, да ба?

– Да. И стали они злейшими врагами, суслики и чириклы. И началась между ними война. Суслики воровали у них яйца, а чириклы кормили суслятиной своих деток. Однажды оглянулись – осталась на земле всего одна пара птиц и суслик с суслихой. И договорились они больше не враждовать, заключили мир. Только непрочный он. Не доверяют друг дружке. Чириклы убрались повыше на деревья, а суслики стали рыть норы и прятать детёнышей глубоко под землёй... Э, да ты спишь, деточка! Ну, спи, спи, спокойной ночи, ясонька моя!

***

Карима не забрали. Да и за что? Лала лишила себя жизни сама. Он отвёл от себя все подозрения. Но ходил по деревне мрачный, чёрный и почему-то, несмотря на жару, не снимал серое пальто.

Если не Карим, то кто? Кто убивает степновских детей? Над деревней словно туча нависла. Люди стали подозрительными. Их придавило ощущение, что приближается что-то ужасное, неизбежное, чего они не в силах предотвратить или изменить. Родители боялись отпускать ребятишек на улицу, и даже в магазин за хлебом. Взрослые уходили на работу и строго-настрого наказывали детям сидеть дома. А как усидишь, если начались каникулы, наступил июнь и стояли такие пригожие деньки...

Взрослые посовещались и решили, что будут отпускать ребят вечером на большую поляну за старой школой. В лес, за околицу и даже прошвырнуться по Броду – ни-ни. Только на поляне, все вместе, и под присмотром одного из родителей, которые дежурили по очереди.

На поляне каждый вечер собирались ребятишки от шести до шестнадцати лет, играли в ремешки, горелки, третий лишний. Бегали как угорелые, уворачивались от жгучих ударов ремня, хохотали и радовались лету, детству и просто жизни.

Сёга отозвал Таню в сторонку. Они присели на крыльце старой школы.

– Ты хоть понимаешь, что происходит? – спросил Сёга.

– А что происходит?

– Всё началось, когда в деревню приехали Каримовы.

– И что?

– Как что? Они птицы. Чириклы. А мы суслики. В Степной всегда жили суслики. Это наши холмы, наша степь.

– Бред какой! Ты как хочешь, а я не суслик, сто раз тебе говорила, я никакая не Сусля!

– Да нет, не бред, спроси у свой бабки... Она знает.

– Да, она мне рассказывала про птиц, – вспомнила Таня. – Но я думала, это сказка. Или вообще приснилось...

– Это не сказка, Танька. Мы суслики, а Каримовы – птицы. Чёрные хищники. Хуже ворон. Они первые начали. Приехали сюда и убили Томку. Надо было уравновесить, дать отпор, а то они истребили бы всю деревню.

– Сёга! Я поняла! – Таня зажала ладошкой рот и смотрела на Карпушкина испуганными глазищами. – Я поняла. Это ты? Ты... убил Искандера?

– Да. Око за око.

– Но тогда скажи, чем ты лучше их? Такой же убийца! – закричала Таня.

– Тише! Ты не понимаешь. Это не мы к ним, это они пришли на нашу землю, приехали в нашу деревню... Томка, Искандер – счёт один-один. На этом должны были остановиться, но эта чёрная Лала... Она снова нарушила равновесие.

– И что теперь?

– А то, что мы потеряли одну Томку, а они двоих. Теперь снова наша очередь. Они снова готовятся убить кого-то из наших.

Таня молчала, не зная, что говорить. В это невозможно поверить. Похоже, Карпушкин сошёл с ума.

– Я очень боюсь за тебя, Таня, Сусля ты моя ненаглядная. Короче, спрячься, закопайся в норку, чтобы чириклы тебя не сумели найти. Ладно, пойдём, вон уже коровы идут.

Но Сёга ошибался. Следующей оказалась вовсе не Таня.

Играли обычно до прихода деревенского стада. Пастух пригонял его сюда же, к поляне. Встретив коров, ребята расходились – провожали своих до стайки. Мелкие после этого отправлялись по домам, а ребятня постарше возвращалась. С приходом темноты дежурный родитель отправлял всех спать.

Тане встречать никого не надо: у них коровы не было. А многодетные Карпушкины держали корову, тёлку и телёнка. Сёга встретил свой гурт и погнал прутиком. Какое-то время шли вместе, потом Сёга спросил:

– Выйдешь?

– Не знаю, если бабушка отпустит.

– Выходи, Тань, – сказал он и повернул в проулок.

А потом Сёгу Карпушкина убило током. Вот так просто, при всех. Вернулся на поляну и поднял валяющийся на земле провод. Как он упал со столба, никто не видел. А может, специально кто-то оборвал? Но как колотило Карпушкина, видели многие. Его тело выгибалось дугой, ноги и руки неестественно выворачивало, кожа на лице посинела. Вокруг рассыпались искры, по земле разбегались молнии. Никто не решался подойти. Побежали за электриком Каримовым и, как назло, долго не могли найти. Пока разыскали, пока он повернул рубильник, пока освободил провод, для Сёги всё уже кончилось. "С чего бы у электрика так дрожали руки?" – подумала Таня, с подозрением наблюдая за Каримовым.

***

Целую неделю Таня пролежала дома с высокой температурой. Металась в жару, бредила. Целую неделю не отходила от неё бабушка. Даже мама отпросилась с работы и пробыла с Таней целых два дня. Но потом её снова вызвали на птицефабрику. Там же непрерывный процесс. Невозможно нарушить график или пропустить какой-нибудь из этапов цикла.

Но всё когда-то кончается. Девочка выздоровела и вышла на улицу. Измученное болезнью тело слушалось плохо, будто было чужим. Таня присела на лавочку. Зажмурилась от солнца и чуть не задохнулась от ветра. Он дул с фабрики. От запахов кружилась голова.

Таня сидела тихонько на лавочке и ждала бабушку. Бабушка велела никуда не уходить, а сама пошла в магазин, там привезли свежий хлеб.

Таня не заметила, как прямо перед ней выросла фигура человека в сером пальто.

– Ну, что, девочка, пойдёшь со мной смотреть суслика?

– Нет у вас никакого суслика, дядя Карим. – Таня посмотрела ему в лицо и чуть не провалилась в чёрные дыры вместо глаз.

– Пойдём, пойдём, – настойчиво звал электрик. – Ты же понимаешь, что теперь твоя очередь...

И Таня, словно под гипнозом, покорно пошла за ним.

В подвале было темно, но Карим вкрутил лампочку под потолком.

Засунув руки в карманы, начал приближаться. Захлопали крыльями полы серого пальто. На горбатом, похожем на клюв носу Карима повисла капелька влаги. Его фигура росла, отбрасывая на стены большую причудливую тень. Полы пальто начали медленно разъезжаться, у тени на стене тоже отрастали крылья. Тень подпрыгивала и росла в размерах.

Под пальто у него не было одежды. Только стоял в чёрных зарослях столбиком маленький робкий зверёк.

– Вот он, мой суслик, – прохрипел электрик и протянул руку.

Таня отступила ещё на шаг. Чёрные глаза-дырки Карима затягивали в себя словно воронки. Таня отвела взгляд. Стало легче.

– Да что вы понимаете в сусликах, дядя Карим? – звонким от страха голосом спросила она и улыбнулась, по привычке прикрывая рот ладошкой.

А когда её отняла, между губ обнажились два ровных крепких резца вместо четырёх положенных, а по бокам – через расстояние – треугольные клычки. Очень острые.

Когда Таня вонзила их в руку дядьки Карима, он дёрнулся, словно пытаясь стряхнуть с себя назойливого комарика. Таня знала, что разжимать зубы ни в коем случае нельзя. Она и не собиралась. Дядька замахал руками, пытаясь свободной оторвать от себя зверёныша, который вдруг проснулся в этой милой девчушке. Но она прочно висела на другой, сжимая челюсти. Он сильно клюнул Таню в голову своим длинным носом и отшвырнул к стене. Она стукнулась спиной и выплюнула кусок мяса вместе с кровью. Шматок Карима смачно плюхнулся на пол, зашевелился и пополз по направлению к руке, из которой только что был вырван острыми Таниными зубами. Карим баюкал эту руку, размахивая из стороны в сторону. Хлестала и орошала стены подвала чёрная кровь. Таня снова подскочила к Кариму. Он попробовал было отпихнуть её ногой, но поскользнулся на шматке собственного мяса в луже крови. Таня навалилась на Карима и стала рвать острыми коготками его грудь. Оторвав от себя девчонку, Кариму с трудом удалось подняться на колени. Он задрал голову и как-то странно заклекотал. Таня впилась зубами в его судорожно дёргающееся горло. Кровь, горячая и густая, толчками вытекала из электрика и наполняла девочку совершенно новыми ощущениями. Она жадно глотала её, понимая, что теперь всё пойдёт по-другому.

Старый ворон отчаянно хлопал крыльями и пытался вывернуться, вырваться. Однако с каждой каплей потерянной крови он слабел и уже не мог сопротивляться молодой сильной самке извечных своих врагов. Вскоре его отгрызенная голова покатилась по грязному полу подвала. Следом, как куль с картошкой, повалилось тело. Скрюченные пальцы заскоблили пол, оставляя в пыли светлые борозды и смешивая её с кровью. Крыльями смертельно раненой птицы вскинулись в агонии полы серого пальто. И всё замерло. Приходя в себя, Таня немного постояла, потом, преодолевая брезгливость, пошевелила голову мертвеца ногой. Черные дыры глаз заволокло чем-то белым.

– Тьфу! – Таня сплюнула, будто поставила точку в этой истории, отряхнула с платья рубиновые капли и вышла на свет.

Она сидела на лавочке и улыбалась солнышку и бабушке. Старушка семенила от магазина, торопилась, боясь, как бы чего не произошло в её отсутствие.

– Всё в порядке, ба! – крикнула издали Таня.

– Уф, слава Богу! – Бабушка присела рядом на лавочку.

Посидели. Бабушка отчего-то заёрзала и подозрительно посмотрела на внучку.

– В самом деле, ничего не случилось, пока меня не было?

– Кто-то загрыз электрика... А так ничего.

– Шуткуешь? Это хорошо...

Но Таня не шутила. Просто не хотела расстраивать бабушку.