СОРОК ДНЕЙ⁠⁠

Тридцать девятая ночь.

Тени в углах шевелились. Не просто лежали, а шевелились — будто кто-то невидимый постоянно переставлял там мебель. Витя знал это ощущение. Не первый раз за последний месяц. Ему только семь, но он уже различал оттенки страха. Сегодняшний был особенным — липким, сладковатым, как сироп от кашля, который давала мама... пока могла.

Он лежал не шевелясь и считал машинки на обоях. Двадцать три. Всегда двадцать три. Папа поклеил их в прошлом году, когда Витя попал в больницу с воспалением лёгких. «Чтобы тебе не было скучно», — сказал тогда папа. Теперь папы не было. И мамы тоже. Только тётя Лида, которая пахла сигаретами и слишком громко включала телевизор.

Витя прижал к себе Мишку — того самого, с оторванным ухом. Мама пыталась пришить его нитками другого цвета, получилось криво. Мишка пах домом. Настоящим домом, с мамиными блинчиками и папиным смехом. Этот запах слабел с каждым днём.

— Я не сплю, — прошептал он в темноту. — Просто лежу.

Из угла у окна послышался звук — будто кто-то провёл пальцем по стеклу снаружи. Длинно, медленно. Скрииип...

Витя зажмурился. Правило первое: не смотреть. Бабушка, когда ещё навещала, говорила: «Не смотри на то, чего не должно быть, и оно уйдёт». Не помогало. Ни разу за тридцать восемь ночей.

Правило второе: дышать тихо. Он прислушался к своему дыханию — неровному, сбивчивому. Сердце стучало где-то в горле. В ушах звенело, как после крика.

Скрииип... Ближе.

Витя вспомнил правило третье: спрятаться под одеялом. Уже тянул край к подбородку, когда понял — сегодня не сработает. Воздух стал гуще. Дышать было трудно, будто вместо воздуха вдыхал воду.

— Я тебя не звал, — сказал Витя голосом, который самому себе показался чужим. — Уходи.

Тишина. Потом — шаг. Не звук шага, а ощущение. Пол прогнулся под чьей-то тяжестью там, где никого не могло быть.

Витя медленно открыл один глаз. В щёлочку.

У окна стояло Оно. Как всегда. Высокое, темнее темноты. Но сегодня... сегодня у Него были глаза. Две точки тусклого жёлтого света, как у кошки под машиной. Под той машиной, где Витя нашёл котёнка в прошлом году. Мёртвого котёнка.

— Не смотреть, — прошептал Витя сам себе, но уже не мог оторваться.

Жёлтые точки приблизились. Не то чтобы Оно двигалось — просто становилось больше, заполняя комнату. Холодок побежал по спине, волосы на затылке встали ёжиком.

Витя вдруг вспомнил. Не правило. Воспоминание. Мама, за три дня до... до того дня. Сидела на краю этой кровати и гладила его по голове. Глаза красные, но улыбалась.

«Если когда-нибудь станет страшно, Витенька, вспомни: ты сильнее, чем думаешь. Ты пережил операцию в пять лет. Ты научился читать раньше всех. Ты можешь всё».

— Я могу всё, — повторил Витя сейчас, но голос дрогнул.

Из темноты донёсся звук. Не голос. Что-то вроде ветра в трубе, но складывающееся в слова.

Можешь ли ты уйти со мной?

Витя сжал Мишку так, что из шва на боку посыпалась вата.

— Нет. Я... я должен ждать тётю Лиду. Завтра она ведёт меня к врачу.

Врач не поможет. Никто не поможет. Осталось мало времени.

— Какого времени? — спросил Витя и тут же пожалел. Нельзя было спрашивать. Бабушка предупреждала.

Жёлтые глаза вспыхнули ярче. Комната наполнилась запахом — странным, знакомым. Больница. Дезинфекция и под ним что-то сладковатое, гнилостное.

Сорок дней даётся на прощание. На сорок первый...

Оно не договорило. Витя и так понял. Он видел, как уходят. Видел машину скорой, увозившую маму. Видел, как папа закрывал лицо руками и больше никогда не смеялся. Видел гроб, опускаемый в яму.

— Я не хочу, — сказал он просто. И заплакал. Не от страха. От обиды. Ему семь. Он ещё не успел научиться кататься на двухколёсном велосипеде. Не успел пойти во второй класс. Не успел...

Жёлтые глаза приблизились ещё. Теперь они были в метре от кровати. Витя видел, что за ними — ничего. Пустота, темнее ночи.

Ты уже мёртв, мальчик. Ты просто ещё не знаешь.

— Врёшь! — крикнул Витя и швырнул в Оно Мишкой.

Игрушка пролетела сквозь тёмную фигуру и упала на пол с глухим шлепком. Жёлтые глаза даже не моргнули.

Сорок дней назад машина выехала на тротуар. Ты ехал на самокате. Твоя мама бежала за тобой. Она кричала: «Витя, осторожно!»

Картинка вспыхнула в голове ярче любой памяти. Не воспоминание — знание. Он видел: чёрный капот, решётку радиатора, разинутую, как пасть. Свой собственный взгляд, удивлённый: «Почему машина едет по тротуару?» Мамин крик. Удар.

Тишина.

Потом — ничего. Пока он не открыл глаза здесь, в этой комнате. В своей кровати. Как будто ничего не случилось. Но мамы не было. И папы. И тётя Лида слишком бережно с ним обращалась.

— Я... умер? — спросил Витя, и голос звучал странно спокойно.

Ты между. Сорок дней душа витает между мирами. На сорок первый — решение.

— Какое решение?

Остаться или уйти. Я пришёл проводить.

Витя посмотрел на свои руки. Они казались обычными. Он ущипнул себя за запястье — больно. Но разве мёртвые чувствуют боль?

Боль — память тела. Оно ещё не знает, что его нет.

— А мама? Папа?

Они уже решили. Ждут тебя. Но можно остаться. Стать... как я. Смотреть. Ждать.

Витя вдруг понял. Жёлтые глаза... они были грустными. Не злыми. Одинокими.

— Ты тоже... мальчик?

Был. Давно. Теперь я — Проводник. Выбираю: провожать или забирать с собой.

— Забрать? Куда?

Туда, где нет времени. Где только наблюдение.

Витя посмотрел на Мишку, лежащего на полу. На столе у окна стояла фотография в рамке. На ней — он, мама и папа в зоопарке. Все смеются. На левом углу рамки — чёрная лента. Тётя Лида прикрепила её вчера, плача.

«Память», — сказала она. Но Витя теперь понимал — это не память. Это граница между мирами.

— Если я уйду... что будет с моей комнатой? С Мишкой?

Комнату займут. Мишку выбросят. Или отдадут другому ребёнку. Жизнь продолжится. Без тебя.

— А если останусь?

Будешь смотреть. На других детей в этой комнате. На их страхи. На их радости. Никогда не сможешь прикоснуться. Только наблюдать. Вечно.

Витя поднялся с кровати. Ноги были ватными, но держали. Он подошёл к окну. За стеклом — ночной город. Огни машин, окна в домах. Жизнь.

— Я хочу... я хочу увидеть маму. Хоть раз. Чтобы сказать...

Она ждёт за дверью. Но если ты её увидишь — путь назад будет закрыт. Решай, мальчик. Рассвет близко.

Витя посмотрел на жёлтые глаза. В них не было угрозы. Только усталость. Бесконечная усталость.

— Сколько ты уже... смотришь?

Не считаю. Время течёт иначе. Но помню: меня звали Андрей. Мне было восемь. Поезд.

Витя кивнул. Он понял. Понял всё.

— Я... я пойду. К маме. И к папе.

Жёлтые глаза мягко меркнули, будто кто-то повернул регулятор.

Мужественный выбор. Не многие решаются. Большинство предпочитает остаться и сожалеть.

— А ты? Почему ты остался?

Тишина. Длинная-длинная.

Я ждал брата. Он должен был прийти за мной. Не пришёл. А потом... потом стало страшно уходить одному. А теперь уже поздно. Слишком поздно.

Витя вдруг сделал шаг вперёд. Его рука — живая, тёплая — протянулась к темноте.

— Пойдём со мной. Вместе будет не страшно.

Жёлтые глаза расширились от удивления.

Ты... предлагаешь? Но я... я Проводник. Я должен оставаться.

— Никто не должен вечно быть один, — сказал Витя твёрдо. Так, как говорила мама, когда он боялся темноты. — Пойдём. Вместе.

Тёмная фигура дрогнула. Контуры её поплыли, стали менее чёткими. Потом из темноты появилась рука. Не страшная. Обычная детская рука, чуть прозрачная по краям.

Витя взял её. Прикосновение было холодным, но не леденящим. Как металлические качели зимой.

Спасибо, — прозвучало у него в голове. И в этом слове была вся грусть мира.

Комната начала расплываться. Обои с машинками поблёкли, стали серыми. Кровать, стол, Мишка на полу — всё теряло чёткость, как картинка на мониторе, когда выдёргиваешь провод.

Витя обернулся в последний раз. Увидел дверь в комнату. Она была закрыта. Но через щель под ней струился свет. Тёплый, жёлтый, как солнце в маминой спальне по утрам.

И голоса. Два знакомых голоса смеялись о чём-то.

— Мама, папа, я иду, — прошептал Витя.

Он потянул за руку тёмную фигуру. Та сопротивлялась мгновение, потом сдалась.

Вместе они шагнули в свет.

Комната опустела. Рассветное солнце пробилось сквозь запылённое стекло, упало на пол, на плюшевого Мишку с оторванным ухом. На столе фотография в рамке с чёрной лентой вдруг упала лицом вниз.

В соседней комнате тётя Лида проснулась от странного сна. Ей снилось, что её племянник, тот, что погиб месяц назад в той ужасной аварии, зашёл к ней в комнату, поцеловал в щёку и сказал: «Всё хорошо, тётя. Я не один».

Она села на кровати, вытирая слёзы. За окном пели птицы. Новый день начинался.

А в детской комнате, в самом тёмном углу, где сходились стены, на секунду мелькнули два жёлтых огонька. Не грустных. Счастливых.

Потом погасли навсегда.

ОРИГИНАЛ: Мальчик из оттуда