СОЛЬНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ⁠⁠

Цель творчества — самоотдача,
А не шумиха, не успех…
— Б. Пастернак

Метнулся в комнату — нужна была помощь и свидетельство уверенного человека. Олег Лебедев, отличник и будущий доктор биологических наук, не дослушав моего эмоционального шептания, скрылся на кухне.

А так всё мило начиналось. Хотя нет, по тому, как всё начиналось — всё и произошло. Нас, можно сказать, лучших, на свой день рождения пригласила одноклассница, дочь директрисы — учителя русского языка, литературы и эстетики факультативно, в одном лице. Мы ввалились разом, весёлой гурьбой — молодые, красивые, голодные и жадные до впечатлений.

Двухкомнатная хрущёвка позволяла увидеть сразу всё, и первое, что поразило — шикарно сервированный стол с приличной батареей бутылок. Шампанское, красное Каберне, светлое Гратиешты, ликёр Кофейный, для серьёзных — бутылка коньяка. Как потом нам втолковывала Людмила Петровна, вызывая по одному в свой кабинет и разбирая произошедшее: ассортимент и норму выпивки она специально рассчитала, а мы, неблагодарные, своим безобразием и отвратительным поведением все расчёты её испоганили! А что вы думали — вот вам и результат! Каждому в назидание Шуклина влепила двойку за сочинение — домашнее.

Итак, преодолев переднюю и освободившись от подарков — расселись.

Вид призывно вздыбленных бутылок будоражил и заряжал нетерпением возникавшие фантазии. Блюда с закусками приятно дополняли взрослый праздник. А уж как было приятно, ощущая в руке прохладную тяжесть початой бутылки, сперва оценить её достоинство, а затем, чуть наклонившись, со значением заглянуть в глаза и спросить одними губами: «Вам полную?» — и с рукой на отлёте выдержать паузу...

В ожидании тоста каждый прятался от предложения выступить. Неожиданно первой встала хозяйка дома. Вскинутая рука с бокалом замерла... и взгляд её сейчас был так далёк от этих мест, что губы застыли, точно раковина, где таится гул, и горизонт в бокале был неподвижен — извините, это не мои слова.

Эсфирь (так назову хозяйку) печальным взглядом, не торопясь, обвела собравшихся и не своим голосом, очень чётко произнесла:

— Не пейте это вино. Оно отравлено… — Я растерялся и пропустил следующую фразу. — …я лишена отца, а тот, что есть, — отвергнут мною. Веселье, на котором вы — жалкие паяцы, тщитесь скрыть свои пороки от хулы мирской...

Все растерялись: уж больно похоже было на правду. Отца у Эсфирь не было, вечная экзальтация, всегдашние признания в любви. А чего стоили её сочинения в стихах на заданную тему на шести страницах, прямо на уроке написанные! Сами понимаете, когда мать — директор, женщина решительная и грозная. Вид её, когда после уроков на обязательный для посещения факультатив по эстетике она прибегала с получасовым опозданием, с пирожком в зубах, в шубе, накинутой на плечи как бурка — внушал опасение. Однажды не вставшему при её появлении Веньке Заботину она с порога выпалила: «Хам, хамло, хамовитый хулиган!», но были и слабости: любила, когда Заботин на перемене в большом коридоре играл всяких там «Битлз» прямо на рояле.

Декламация была долгой, хорошо интонированной и быстро всех утомила: хотелось выпить, а не искать логику в связях отца и отравленного вина.

Горизонт рубинового вина в бокале дрогнул и опрокинулся. Вобрав в себя последний глоток, Эсфирь вышла из трагического образа и примерила весёлый:

— Ну, как вам моя новая роль?!

Нарочитость вопроса утонула в шумной суете закусывающих. Только Гена Пучинский, вытянув вперёд руку и прицелившись прищуренным глазом сквозь линзу рюмки, выстрелил в актрису суждением:

— Смело, очень смело и ярко… — при этом он так навалился на спинку стула, что тот заскрипел и встал на задние ножки. Придерживая его лопатками, Гена стал рассматривать собравшихся. — Вы, товарищщщ, — он выставил узкий, длинный подбородок вперёд, в сторону Парамоновой, — своими восторгами тут не заражайте — мы и сами, может, во всём разберёмся.

Попелыш прыснула, закрыла ладошкой рот и спрятала лицо в коленки.

— Ну, Гена, тебе не стыдно?! Прямо как всегда, — Наташа с нескрываемым усилием отвернулась и опустила глаза. Затем мягко придвинулась под бок Эсфирь, явно обозначив преданность и понимание.

За столом становилось оживленно. Фира, хлопнув второй бокал, держала паузу в ожидании восхищения или видимого интереса к своей работе над ролью, но зритель... был беспощаден и давно наслаждался антрактом в буфете. Я же, человек тонкой организации, задержавшийся у рампы, хотел сыграть восхищение, но постеснялся выразить это неубедительно и перевёл внимание на соседку.

Она была обалденной красоты и стиля. Вообще-то, Валерию я знал. Она раньше жила в соседнем доме, который мы называли «Порт-Артур», и ходила гулять в тёмно-синем трикотажном костюме в обтяжку, с закатанными под коленки штанами. Я в неё был влюблён страстно и всю осень караулил во дворе, боясь подойти близко и обнаружить заметную влюблённость. Внимания на меня она не обращала, но как-то весной, проезжающего на велосипеде, запросто окликнула:

— Дай прокатиться!

Я обалдел и соскочил с велика. Красавица без выражения благодарности оседлала мою собственность и скрылась за поворотом, оставив меня в ожидании. Скоро мама стала звать домой. Я волновался и канючил: «Мам, ещё немножко, полчасика!» — девочка слышала, но не подъезжала. Я начал за нею бегать и объяснять про маму. Мы столкнулись, упали, но не познакомились. Теперь у меня был второй, верный шанс.

Напротив меня за столом сидел Венька Заботин — красавчик, певец и пианист. Эсфирь не скрывала к нему своих чувств, а он смотрел на мою красавицу-соседку и шутил неинтересно. Слева парой устроились Ганицкий и Попелыш — их влюблённость была известна ещё с девятого класса. Женька выпивал серьёзно, не отвлекаясь, как его отец, водитель автобуса, в выходной. По-взрослому «хлопнув» рюмку, Женя грозно рычал, как папин автобус, и, переключая невидимую передачу, резко наклонялся вперёд, наливая ещё.

Валерия на всё смотрела иронично. Пару раз она улыбнулась Алику, когда он — высокий, стройный, интеллигентный, ещё и отличник — порхая вокруг стола, выпивая и закусывая, успевал раздавать комплименты и шутить. Не почувствовала его внимания только сермяжная Кузнецова.

А я вот, так удачно выиграв рассадку, мог придвинуться к барышне близко и нашептать в маленькое, красивое ушко историю про велик и наше дворовое знакомство — но тушевался, получалось только ухаживать. Еда скоро закончилась, а от вина Валерия отказывалась. Чтобы не сидеть горшком, я небрежно выпивал.

— Юрий! Вы только молчите и смущаете девушку, хочущую настоящего праздника. Если боитесь, уступите место мужчинам смелым и решительным! — Генка говорил это смешным голосом, сложив губы трубочкой, одновременно потягивая из рюмки.

Совсем смутившись, я заметил, как Варвара Кузнецова, Элькина соседка, осклабившись, ехидно смотрит на нас и под столом пристукивает каблуками. На столе изрядно опустело. Две подружки, светленькая Ципина и чёрненькая Назарова, пересели на диван, где со сдвинутыми бровями очень серьёзный Андрей Егоров листал книгу.

— I love you. I love you. I loооve you — that’s all I want to say, — пел Пол Маккартни.

Я собрался и пригласил красавицу на танец. Валерия легко поднялась. Места в комнате было недостаточно, что являлось оправданием нашей близости. В момент прикосновения я почувствовал её тёплое дыхание. Огненная волна ударила в голову, уши зазвенели и засветились, а волна катилась всё дальше, пока не застряла на полпути, нарушив череду шагов незамысловатого танца.

Женька Ганицкий гоношился добавить и, собрав деньги, исчез. Заботин здорово пел под магнитофон, и Эсфирь, очарованная, сложив ладони под вздохом и подавшись вперёд, глядела на него с обожанием и, подпевая, неслышно шевелила губами. Подружка Наташа, тяжело переступая в танце, объясняла Алику загадочную душу Фиры.

«…Веселье в зале умеряет пыл, но всё же длится». Вернулся Ганицкий с пол-банкой.

— Та-ак! Все за добавкой!

Пить не хотелось, но, как известно, дело чести — поддержать компанию. Водка оказалась тёплой и гадкой, заесть было нечем. Как-то всё сразу пожухло и скривилось. Варфоломеев, незаметный до этого, притёрся к моей... знакомой и повёл её в танце. Потом красавица была с Александром, а Фира всё умоляла Вениамина спеть что-нибудь своё: «Как тогда!»

Веня силился подпереть голову и молчал, молчал… А потом дёрнулся, приставил палец к ноздре и выпростался, да так удачно, что всё вылетевшее повисло на штанине. Фира выразительно раскрыла глаза, порывисто встала, по-театральному отвернулась и выдохнула:

— Жлоб.

Я пошатался по комнате, вышел на балкон. Свежий воздух, внезапная тишина приятно успокаивали. Некоторое время изучал дворовый ландшафт, жизнь в чужих окнах... Стало зябко — ноябрь — и грустно. Закурил.

Сильно опьянев, вожди племён
стеклянными глазами взирают в даль, лишённую врага…

Прошёл по балкону и заглянул на кухню. Там, под низко опущенной лампой, на столе лежали окровавленные руки. Страх пробежал мурашками по попе — смятение, и вдруг яркая капля, дрожащая в луче света, выдала хозяйку. Эсфирь, поглощённая темнотой маленькой кухни, с чёрным от туши зарёванным лицом вздрагивала от рыданий. Метнулся в комнату.

Звуки музыки, уставшие гости, беспорядок и... быстрые сборы. Зал затих и опустел, только на кухне слышалось тихое всхлипывание и успокаивающее причитание Алика, наматывающего бинты на израненные руки. Все тихо разошлись.

На следующий день стали известны финальные подробности. После нашего ухода Александру стало плохо, и Эсфирь уложила его на единственный в доме диван, пристроив рядом тазик, в который его стошнило. Вернулась домой мама, директор школы, увидела заплаканную дочь с перевязанными руками, мальчика-отличника на диване и грязный тазик.