Volkov.Ura

Двухкомнатная хрущёвка позволяла увидеть сразу всё, и первое, что поразило — шикарно сервированный стол с приличной батареей бутылок. Шампанское, красное Каберне, светлое Гратиешты, ликёр Кофейный, для серьёзных — бутылка коньяка. Как потом нам втолковывала Людмила Петровна, вызывая по одному в свой кабинет и разбирая произошедшее: ассортимент и норму выпивки она специально рассчитала, а мы, неблагодарные, своим безобразием и отвратительным поведением все расчёты её испоганили! А что вы думали — вот вам и результат! Каждому в назидание Шуклина влепила двойку за сочинение — домашнее.

Итак, преодолев переднюю и освободившись от подарков — расселись.

Вид призывно вздыбленных бутылок будоражил и заряжал нетерпением возникавшие фантазии. Блюда с закусками приятно дополняли взрослый праздник. А уж как было приятно, ощущая в руке прохладную тяжесть початой бутылки, сперва оценить её достоинство, а затем, чуть наклонившись, со значением заглянуть в глаза и спросить одними губами: «Вам полную?» — и с рукой на отлёте выдержать паузу...

В ожидании тоста каждый прятался от предложения выступить. Неожиданно первой встала хозяйка дома. Вскинутая рука с бокалом замерла... и взгляд её сейчас был так далёк от этих мест, что губы застыли, точно раковина, где таится гул, и горизонт в бокале был неподвижен — извините, это не мои слова.

Эсфирь (так назову хозяйку) печальным взглядом, не торопясь, обвела собравшихся и не своим голосом, очень чётко произнесла:

— Не пейте это вино. Оно отравлено… — Я растерялся и пропустил следующую фразу. — …я лишена отца, а тот, что есть, — отвергнут мною. Веселье, на котором вы — жалкие паяцы, тщитесь скрыть свои пороки от хулы мирской...

Все растерялись: уж больно похоже было на правду. Отца у Эсфирь не было, вечная экзальтация, всегдашние признания в любви. А чего стоили её сочинения в стихах на заданную тему на шести страницах, прямо на уроке написанные! Сами понимаете, когда мать — директор, женщина решительная и грозная. Вид её, когда после уроков на обязательный для посещения факультатив по эстетике она прибегала с получасовым опозданием, с пирожком в зубах, в шубе, накинутой на плечи как бурка — внушал опасение. Однажды не вставшему при её появлении Веньке Заботину она с порога выпалила: «Хам, хамло, хамовитый хулиган!», но были и слабости: любила, когда Заботин на перемене в большом коридоре играл всяких там «Битлз» прямо на рояле.

Декламация была долгой, хорошо интонированной и быстро всех утомила: хотелось выпить, а не искать логику в связях отца и отравленного вина.

Горизонт рубинового вина в бокале дрогнул и опрокинулся. Вобрав в себя последний глоток, Эсфирь вышла из трагического образа и примерила весёлый:

— Ну, как вам моя новая роль?!

Нарочитость вопроса утонула в шумной суете закусывающих. Только Гена Пучинский, вытянув вперёд руку и прицелившись прищуренным глазом сквозь линзу рюмки, выстрелил в актрису суждением:

— Смело, очень смело и ярко… — при этом он так навалился на спинку стула, что тот заскрипел и встал на задние ножки. Придерживая его лопатками, Гена стал рассматривать собравшихся. — Вы, товарищщщ, — он выставил узкий, длинный подбородок вперёд, в сторону Парамоновой, — своими восторгами тут не заражайте — мы и сами, может, во всём разберёмся.

Попелыш прыснула, закрыла ладошкой рот и спрятала лицо в коленки.

— Ну, Гена, тебе не стыдно?! Прямо как всегда, — Наташа с нескрываемым усилием отвернулась и опустила глаза. Затем мягко придвинулась под бок Эсфирь, явно обозначив преданность и понимание.

За столом становилось оживленно. Фира, хлопнув второй бокал, держала паузу в ожидании восхищения или видимого интереса к своей работе над ролью, но зритель... был беспощаден и давно наслаждался антрактом в буфете. Я же, человек тонкой организации, задержавшийся у рампы, хотел сыграть восхищение, но постеснялся выразить это неубедительно и перевёл внимание на соседку.

Она была обалденной красоты и стиля. Вообще-то, Валерию я знал. Она раньше жила в соседнем доме, который мы называли «Порт-Артур», и ходила гулять в тёмно-синем трикотажном костюме в обтяжку, с закатанными под коленки штанами. Я в неё был влюблён страстно и всю осень караулил во дворе, боясь подойти близко и обнаружить заметную влюблённость. Внимания на меня она не обращала, но как-то весной, проезжающего на велосипеде, запросто окликнула:

— Дай прокатиться!

Я обалдел и соскочил с велика. Красавица без выражения благодарности оседлала мою собственность и скрылась за поворотом, оставив меня в ожидании. Скоро мама стала звать домой. Я волновался и канючил: «Мам, ещё немножко, полчасика!» — девочка слышала, но не подъезжала. Я начал за нею бегать и объяснять про маму. Мы столкнулись, упали, но не познакомились. Теперь у меня был второй, верный шанс.

Напротив меня за столом сидел Венька Заботин — красавчик, певец и пианист. Эсфирь не скрывала к нему своих чувств, а он смотрел на мою красавицу-соседку и шутил неинтересно. Слева парой устроились Ганицкий и Попелыш — их влюблённость была известна ещё с девятого класса. Женька выпивал серьёзно, не отвлекаясь, как его отец, водитель автобуса, в выходной. По-взрослому «хлопнув» рюмку, Женя грозно рычал, как папин автобус, и, переключая невидимую передачу, резко наклонялся вперёд, наливая ещё.

Валерия на всё смотрела иронично. Пару раз она улыбнулась Алику, когда он — высокий, стройный, интеллигентный, ещё и отличник — порхая вокруг стола, выпивая и закусывая, успевал раздавать комплименты и шутить. Не почувствовала его внимания только сермяжная Кузнецова.

А я вот, так удачно выиграв рассадку, мог придвинуться к барышне близко и нашептать в маленькое, красивое ушко историю про велик и наше дворовое знакомство — но тушевался, получалось только ухаживать. Еда скоро закончилась, а от вина Валерия отказывалась. Чтобы не сидеть горшком, я небрежно выпивал.

— Юрий! Вы только молчите и смущаете девушку, хочущую настоящего праздника. Если боитесь, уступите место мужчинам смелым и решительным! — Генка говорил это смешным голосом, сложив губы трубочкой, одновременно потягивая из рюмки.

Совсем смутившись, я заметил, как Варвара Кузнецова, Элькина соседка, осклабившись, ехидно смотрит на нас и под столом пристукивает каблуками. На столе изрядно опустело. Две подружки, светленькая Ципина и чёрненькая Назарова, пересели на диван, где со сдвинутыми бровями очень серьёзный Андрей Егоров листал книгу.

— I love you. I love you. I loооve you — that’s all I want to say, — пел Пол Маккартни.

Я собрался и пригласил красавицу на танец. Валерия легко поднялась. Места в комнате было недостаточно, что являлось оправданием нашей близости. В момент прикосновения я почувствовал её тёплое дыхание. Огненная волна ударила в голову, уши зазвенели и засветились, а волна катилась всё дальше, пока не застряла на полпути, нарушив череду шагов незамысловатого танца.

Женька Ганицкий гоношился добавить и, собрав деньги, исчез. Заботин здорово пел под магнитофон, и Эсфирь, очарованная, сложив ладони под вздохом и подавшись вперёд, глядела на него с обожанием и, подпевая, неслышно шевелила губами. Подружка Наташа, тяжело переступая в танце, объясняла Алику загадочную душу Фиры.

«…Веселье в зале умеряет пыл, но всё же длится». Вернулся Ганицкий с пол-банкой.

— Та-ак! Все за добавкой!

Пить не хотелось, но, как известно, дело чести — поддержать компанию. Водка оказалась тёплой и гадкой, заесть было нечем. Как-то всё сразу пожухло и скривилось. Варфоломеев, незаметный до этого, притёрся к моей... знакомой и повёл её в танце. Потом красавица была с Александром, а Фира всё умоляла Вениамина спеть что-нибудь своё: «Как тогда!»

Веня силился подпереть голову и молчал, молчал… А потом дёрнулся, приставил палец к ноздре и выпростался, да так удачно, что всё вылетевшее повисло на штанине. Фира выразительно раскрыла глаза, порывисто встала, по-театральному отвернулась и выдохнула:

— Жлоб.

Я пошатался по комнате, вышел на балкон. Свежий воздух, внезапная тишина приятно успокаивали. Некоторое время изучал дворовый ландшафт, жизнь в чужих окнах... Стало зябко — ноябрь — и грустно. Закурил.

Сильно опьянев, вожди племён
стеклянными глазами взирают в даль, лишённую врага…

Прошёл по балкону и заглянул на кухню. Там, под низко опущенной лампой, на столе лежали окровавленные руки. Страх пробежал мурашками по попе — смятение, и вдруг яркая капля, дрожащая в луче света, выдала хозяйку. Эсфирь, поглощённая темнотой маленькой кухни, с чёрным от туши зарёванным лицом вздрагивала от рыданий. Метнулся в комнату.

Звуки музыки, уставшие гости, беспорядок и... быстрые сборы. Зал затих и опустел, только на кухне слышалось тихое всхлипывание и успокаивающее причитание Алика, наматывающего бинты на израненные руки. Все тихо разошлись.

На следующий день стали известны финальные подробности. После нашего ухода Александру стало плохо, и Эсфирь уложила его на единственный в доме диван, пристроив рядом тазик, в который его стошнило. Вернулась домой мама, директор школы, увидела заплаканную дочь с перевязанными руками, мальчика-отличника на диване и грязный тазик.

— Добрый день.

Каждая буковка короткого приветствия прозвучала удивительно звонко. Попутчица смутилась и прикрыла глаза пушистыми ресницами, рассматривая памятку пассажира. Плащ с руки на крюк, что-то о погоде, о плохой вентиляции... Соскользнувший пиджак открывает рельефы спортивного тела, но главное — взгляд из-под широких полей шляпы, пристальный и тягучий, с пристрастием изучающий топографию пока ещё скрытого дизайнерскими изысками молодого тела. Садитесь и выдерживаете паузу, пока маленькая искорка нетерпения...

«Ланиты девственные жжёт» — это у Лермонтова. Механизм включился, пошло движение. На память пришли стихи Тарковского:

Я боюсь, что слишком поздно
Стало сниться счастье мне…
……………………………….
Был и я когда-то молод.
Ты пришла из тех ночей…

Потом из Пастернака:

Я тоже любил, и она, пока ещё
жива, может статься…
………………………………….
……..Так, значит, и впрямь
Всю жизнь удаляется, а не длится
Любовь…

А под Бродского:

…И, веленья щучьего слыша речь,
Подавальщица в кофточке из батиста,
Перебирает ногами, снятыми с плеч
Местного футболиста.

...открывается коньяк. Светлана отказывается (где-то между Пастернаком и Бродским познакомились), но густой аромат дорогого напитка пьянит, силы оставляют, подкравшееся любопытство возбуждает, а бабочки внизу живота...

Дальше — содержанием действия здесь является владение билетом.

Время было застойное. Всё хорошее доставали по блату. Узнав от друга, Сашки Назарова, что у них во ВНИИПИЭТ

есть специальный человек по билетам, попросил сделать СВ до Москвы. Через пару дней Сашка приносит билет, отдаю четвертной и с томлением сердца сучу ногами в ожидании праздника.

Молодёжи, может, покажется странным, но было время, когда поездка на Валаам на теплоходе в отдельной каюте за 32 рубля была редкой возможностью уединения и, может быть, даже сближения с полюбившейся однокурсницей. Увидеть красоты Валаама я желал страстно, и только мелкие неприятности — отсутствие денег или, наоборот, подружки — не сделали меня настоящим краеведом.

И вот день отъезда. Предстартовое волнение. Недолгие сборы. Проверка наличности: билет, деньги, коньяк, бельё, стрелки на брюках...

Подхожу к вагону без суеты, за пять минут до отхода поезда. Предъявляю проводнице билет и смотрю на неё строго, с некоторым разочарованием. А вечер замечательный: тепло, празднично, звучит музыка. Женщина в форме что-то говорит, но я не слышу: духом, ощущением я уже в поезде...

— У вас семнадцатое место! — проводница поднесла билет к моему носу.
— Вас это смущает? — съехидничал я.

Она пальцем указала на бок вагона, где было написано: «Всего мест: 16».

— И что мне делать? — вырвалось из меня странно пискляво.
— Идите в моё купе!

Почти растеряв весь выстроенный антураж, я зашёл в купе. Оно было обычных размеров с одной нижней полкой, на которой красовалась пирамида накрахмаленной подушки. Образ белокурой Жози, не найдя себе места, уплывал из моего воображения. Я присел на полку, вздохнул и с силой откинулся назад, смяв пирамиду и лишив её девственной красоты.

— Что вы себе позволяете? — проводница заглянула в приоткрытую дверь. — Пройдите в высокий вагон, Василий вас устроит! — Толстушка нервно стала поправлять постель.

Я вышел из вагона в растерянности, соображая: чего мне искать?

— Поезд отправляется!

Услышав объявление, я впрыгнул в ближайший тамбур с вопросом: не высокий ли это вагон? При этом старался интонировать таким образом, чтобы идиотизм вопроса исходил как бы не от меня, а через проводника. Тот смерил меня взглядом, прикинул оставшееся расстояние над головой и с сомнением пожал плечами. В следующем вагоне я спросил Василия.

— Из какого купе?
— Да из высокого вагона.
— А, с маленьким хреном?

Продолжение диалога было неконструктивным. В отчаянии и злобе я прошёл весь вагон, а в тамбуре остановился, решив ехать до Москвы стоя — назло всем козлам, а Назарову потом сказать…

Подошёл проводник Василий, поинтересовался, где разгуливаю, провёл в служебное купе и, открыв дверь, распорядился освободить нижнюю полку. Затем представил меня:

— С билетом!

Купе было маленькое: «половинка», с двумя полками — и на верхней, и на нижней лежали грузины. Я стал устраиваться на нижней, соображая, до каких пор раздеваться.

Если помните, я мечтал быть шикарным парнем с одуряющим запахом страсти в объятиях молодой чаровницы, но судьба руками какого-то Василия распорядилась иначе, уложив меня в койку под двух грузин — чтобы уж наверняка.

Утром помятые с ночи грузины, заискивая, попросили мой билет для отчёта.

А бывало, просто фартило наткнуться на раздачу прямо с прилавка. Но если слаб и застенчив — шагай мимо, спеши на работу, бери халтуру — твой праздник не сегодня и точно по спекулятивной цене. Даже моя мама, учитель с высшим художественным образованием, неспортивной комплекции, без спецподготовки, получив «маячок», бежала наперегонки по ещё пустым залам Кировского универмага за шубой. Не успела. Бежать стремительно могла, но стеснялась, мешала интеллигентность. В число призёров попала, но за деньги.

А главный фетиш помните? ДЖИНСЫ!

Я не только помню, но и успел — запомнил главный лозунг связиста: «За связь без брака!» и окончил институт. Как сумел, перекроил «лозунг» и устроился во ВНИИРА конструировать навигационные антенны. Работа была интересная, но необязательная. Соотечественников беспокоило не срабатывание маркера при заходе на глиссаду, а то, в чём они это делают.

Я начал шить — сперва без отрыва от производства, потом в отрыве, и так преуспел, что стал лучшим в аутентичном воспроизведении джинсовых лейблов Wrangler & Lee Cooper, в которых, как известно: «Love super». Свидетели этого триумфа ещё помнят тепло моих рук на своих чреслах, которое впитала ткань, их облегающая. Появилась известность и достаток, а они открывали возможности... Впрочем, отношение к дефициту я сохранил.

Как-то возвращался из Кировска Мурманской области, где катался на лыжах, с собою только экипировка да трофеи: копчёный палтус и две банки ананасового сока. Перед посадкой в поезд зашёл в ресторан и наелся на всю двадцатичетырёхчасовую дорогу. С билетами было туго, довольствоваться пришлось плацкартом. Найдя купе и пристроив лыжи, забрался наверх, разделся и лёг под одеяло.

Купе заполнилось. Старые бабки внизу, расставляя вещи, ругались с внуками. Сосед напротив, здорово датый, не раздеваясь, захрапел. Поезд тронулся. Закуклившись в одеяло, поелозив, нашёл удобное положение, сыто выдохнул, закрыл глаза, готовясь ко сну — лежать было тепло и уютно. Через умеренный шум вагона вдруг услышал, как колёса настроились, поймали ритм, застучали громче — быстрый вопрос, долгий ответ:
— «Куда?»
— «Туда-а».
— «Куда?»
— «Туда-а…»

Проснулся от запаха. От запаха чесночных котлет. Тошнотворный запах чеснока в чужих котлетах и сюсюканье:
— Ну, съешь каклетку, а то дяде отдам.

Захотелось свалить с представления. Я посмотрел вниз, оценивая место приземления. Места не было. Весь нижний ярус был заполнен соседями и их жизненной средой. Путь отступления был отрезан.

Решив переждать, я отвернулся к стене, но детское нытьё, запах еды, тяжёлое дыхание тёток внизу, как позёмка на склоне, беспокоили и мешали спуску. Настроение испортилось. Захотелось есть. И пить. Пить больше. Я осторожно высунулся и глянул на стол — там было всё. Золотистые котлеты, яйца, варёная картошка в масле, толстые куски палтуса, бутерброды с ветчиной, пирожки в пакете, лимонад. Две бутылки лимонада.

Я готов был смаковать ещё, но встретился с призывным взглядом толстушки, изучавшей меня снизу, резко отпрянул и расстроился. Продолжая лежать, попробовал представить снег на склоне, подъёмник, ещё чего-нибудь, но видел стол и еду. Дети внизу капризничали и не поддавались на уговоры. Вспомнил о соке. Две банки — Тёме и Роме. Открывать было жалко. Жалко было нарушать такую очевидную арифметику. Долго мучился, но мысль напиться соком уже засела в воспалённом мозгу и буравила.

Решившись, незаметно достал банку и ключом от квартиры стал крутить дырку. Это тупое занятие отвлекло и ненадолго успокоило. Вдруг я услышал звук, любимый с детства — открывшейся бутылки лимонада. Обидно было слышать, как напрасно шипят и лопаются пузырьки газа. Не контролируя себя, я высунулся и повис над столом — мне были рады и предложили котлетку. Потом я попробовал картошки с палтусом и понемногу остального. Запив всё лимонадом и поблагодарив женщин, полез наверх. С кайфом растянулся на полке, головой боднул банку, вспомнил, достал ключ и продолжил буравить.

Настойчивость в достижении цели всегда приводит к успеху — вскоре я сделал первый глоток. Жизнь прекрасна! Это утверждение, как мячик в сквоше, попрыгав в голове и не найдя подтверждения, вышло наружу ощущением — пить не хотелось. Я аккуратно пристроил банку в изголовье и заснул.

Снились снежные вершины, дети с банками ананасового сока, советский народ в джинсах моего пошива… Приснилось бы многое ещё, если бы продырявленная банка не упала вниз со страшным грохотом. Раздался вопль. Я выглянул. Банка лежала на боку, изрыгая порции сока. Весь поезд замер и уставился на меня, как Гоголь на ревизора.

Я наводил порядок, когда вокруг всё гудело и вибрировало от презрения. С тряпкой в руке поспешил в сортир и там, подперев голову руками, сидел и думал о превратностях судьбы, о «дефиците», о себе — человеке добром и отзывчивом, тонкой организации души, которому приходится терпеть грубости от людей некультурных, необразованных, с их чесночным запахом.

Скорей бы домой, за машинку, к трудовому подвигу.

Поблуждали по дворам незнакомого района, подружка знала адрес по ориентирам, но определились и тормознули у подъезда. В половине двенадцатого вошли в больший из двух лифтов, и я поднял Соню, торт и шампанское на этаж. Не заходя в квартиру, передал всё парню, открывшему дверь, и стремительно помчался обратно, за гусиком.

Молодая пара у лифта, увидев огромную латку, сначала развеселилась, шутя об усопшей в гробике, а потом, изобразив траур, вызвала и уступила малый лифт. Вошёл, освободился от латки, нажал на двенадцатый и расшнуровался. Чувство беспокойства вдруг шевельнулось в груди. У парня с двенадцатого уже был торт, шампанское и моя Соня...

Я встряхнул расслабленными руками, как бы скидывая напряжение, и внезапно нанёс сокрушительный удар воображаемому обидчику — лифт, крякнув, встал. Я чертыхнулся и попрыгал. Потыкал во все кнопки и крикнул в зарешёченную дырку:

— Эй, там!

Прислушался, было тихо, даже эхо молчало. Вдруг женский голос спросил:

— Что случилось?
— Встал!
— Прямо в лифте?
— Да, в лифте.
— Поздравляю! Первый раз?
— Очень смешно — помогать будете?
— Адрес? Кого прислать?

Адреса я не знал, знала Соня.

— Не знаю, давайте скорее!
— Скорее, если только сам.
— Ты, жопа новогодняя, кончай трепаться, делай что-нибудь!

В то застойное время я работал в ПЗУ и сутки через трое ремонтировал переговорно-замочные устройства. Если наша диспетчер получала звонок с просьбой о помощи после 19 часов, то, как правило — отговаривалась: «Все мастера на линии, звоните утром». Высиживать фаршированного гуся до утра, даже если он в яблоках — было грустно.

Я закурил. Кабина заполнилась дымом. Курить расхотелось. Бросить окурок на пол я не мог. Найдя щёлку в обшивке, сунул туда тлеющий хобчик. Он чуть провалился и застрял, продолжая тлеть. Погибнуть от удушья я не рассчитывал и попробовал плюнуть — ловкости не хватило. Тогда рассупонившись, решил залить очаг возможного возгорания, но высокое напряжение..? Пришлось подстраховаться и строчить очередями. Получилось! Это заняло досуг на какое-то время, потом стал стучать, но не громко.

Если кто-то пробовал — знает, как устрашающе гремит пластиковая обшивка лифта. Человек интеллигентный, я стеснялся шуметь и беспокоить людей ночью, тем более в праздник, но и бездействовать было глупо — пришлось стучать посильнее.

Лестница ожила, проснулась. Вышли мужики, интересуются — чего долблю, почему на их этаже, с кем я? Узнав, что с гусем, позвали жён, принесли выпивку. Всем весело, пьют за всеобщее высвобождение. Приятный голос спрашивает рецепт приготовления гуся, другие голоса обсуждают механизм взлома. Чувствую себя в дружеской компании и немного успокаиваюсь.

Когда двери растащили и заклинили, оказалось, в компании я только по плечи, мужскою же половиной — этажом ниже. Женщины радостно слетелись к пролому и растопырились на корточках. Стало возможным общение. Смущала только перспектива, в которую вынужденно вперивался мой взгляд. Налили выпить и дали студня с руки.

Мужчины, между тем, вооружившись чем-то железным, всерьёз занялись дверью. Просить их очень не ломать в общей радости возможного освобождения выглядело бы странно — могли решить, что я всё инсценировал специально, чтобы охмурять их дам, а они выпивши да на кураже…

Двери, в общем-то, растащили и скомандовали мне выбираться. Я сомневаюсь и боюсь — слышал, что пущенный внезапно лифт кого-то разорвал напополам, но дядьки смотрят сердито и ждут, за что бы ухватиться. Воздев руки с латкой над головой — тихонько запричитал.

Выдернули меня так быстро, что ботинки остались в лифте. Мой вид босиком так всех развеселил, что обошлось без контрибуций. Латку с гусем я нёс, как священный дар. На двенадцатом этаже, постучав пяткой в дверь, застыл в ожидании триумфа…

После утомительной паузы дверь открыл парень, забрал дар и, с сомнением посмотрев на мои ноги, подытожил:

— Можно было не разуваться.

В Новый год я вошёл босяком.