Рок эбаут⁠⁠

Сам я никто, но нас называют люберами. Это просто люберецкие ребята. А ездить драться в Москву стали лет 10-15 назад. Об этом нам ещё отцы рассказывали. Ездим мы и сейчас. Но бьем не всех подряд, а только тех, кто нам не нравится. А разве вам нравятся те, кто ходит с цепями, весь проклепанный или перекрашенный, кто позорит нашу страну?

Взрослые нас везде уважают, а иначе и быть не может. На заводах варят станки, сторожа придерживают собак, чтобы мы могли набрать железа. Учителя физкультуры освобождают от уроков после того, как мы делаем на турнике по 15-20 выходов на две. Никто с нами не дерется, мы всех валим. Эти волосатые все время ноют, жалуются, что их никто не понимает. А что там понимать? Патлатые кривые дегенераты с черепастым оскалом на майке. Я помню, как эти самородки хрипят у меня под ногами.

Мы не хулиганы, наоборот, мы обычные парни, за мир, за простой народ и за свою страну. Мы всегда деремся по правилам. У нас даже кодекс есть. Мы не трогаем волосатиков с девушками, не бьем толпой одного, и не используем никакого оружия. Да и зачем кастет в драке с хиппи? Его пальцем тронь, он упадет и заплачет. Нас все любят, даже милиция не трогает. Граждане всегда довольны, что "нетаких" бьют, и кто-то должен это делать.

Сегодня нас будет много, человек шестьсот соберется. Нефоры в последнее время совсем оборзели, в отмах идут, нужно показать этим ублюдкам за кем сила. У них сегодня большой концерт в парке Горького, пидоры какие-то из Ленинграда приедут. Как-будто своих пидоров в Москве мало.

С утра иду в качалку. Там все наши. Настроение приподнятое, как всегда перед рейдом. Пытаюсь заниматься, но меня постоянно кто-то отвлекает, и я бросаю. Ребята в возбуждении. Возятся как маленькие. На повторе играет "рок эбаут". Мне тоже весело и легко-легко. Хочется смеяться и дурачиться. Перед дракой всегда так. Кровь бурлит, руки наливаются силой, во всем теле будто шипят и лопаются маленькие пузырьки, будто в бокале шампанского. Я пробовал шампанское однажды, батя на новый год наливал. Мне не понравилось. Вообще-то я не бухаю, никто из наших не бухает. Что хорошего в синьке? Вон батя, как и другие работяги с машиностроительного бухает по черному, всю зарплату на эту водку спускает, потом мамку гоняет, гонял, пока я маленьким был, сейчас, конечно, уже опасается. Разве это хорошо? Я, когда закончу шарагу тоже пойду работать на завод, но бухать не буду. Лучше вечерами в качалку ходить, чем в гаражах торчать. Плохо, что курю, в школе с пацанами начал. Но я обязательно брошу, а иначе и быть не может.

Ребята поедут на станцию из зала, а мне нужно домой. Мамка просила встретить малую из школы и покормить обедом. На выходе из подвала останавливаюсь перекурить с Быком. Бык мой бывший одноклассник, и мы забились бросать курить вместе. Но не сейчас, к лету.

—Чë, Гошан, — скалится Бык, — сваливаешь? Зассал металюг? Наваляют они тебе? — Бык мой лучший друг и дебил. И шутки у него дебильные.

—А то как же! — Смеюсь в ответ.

Выкуриваем по сигарете. Бык изображает, как будет валить патлатых, а я просто покатываюсь со смеху. Напоследок он бьет меня по плечу:

—В три ноль семь электричка. Не опоздай.

—Не дождешься, — отвечаю я.

Школа у нас одна на весь микрорайон. В ней учились все, кого я знаю. Мы с Быком, Череп, Вано, Кот, Цыган и даже Доктор. Наши отцы тоже учились в этой школе. Мамка у меня не из местных. Её батя привёз с Украины, где служил. Мамка хорошая, добрая, хоть и строгая. До сих пор, хотя я и вырос давно, мне уже шестнадцать, может приложить тем, что под руку попадётся, но на то она и мамка, ей можно, а иначе и быть не может.

Уроки закончились и Аленка ждет меня возле спортивной площадки, издали видать синюю шапку с помпоном. Она у меня молодец, послушная, не то что я, и учится отлично. Может даже в институт потом поступит. С одной стороны хорошо, станет врачом или учителем, с другой, как её в эту Москву на учёбу отпускать? Там сейчас этих чертей развелось видимо-невидимо. Вот, как с ними бороться? Я не знаю. Я не понимаю их стремлений. Чего они хотят? Думаю каждый народ должен быть похож только на себя, и отличаться от остальных. А эти наслушались заграничных песен и твердят, что там у них все лучше, даже вода мокрее. А мы что, получается говно все? Хочешь выделяться — займись спортом, в качалку иди. А противопоставлять себя нормальным людям, вставив ржавую булавку в ухо и отрастив длинный хаер, неправильно. За это мы их и бьем. А еще за высокомерие. Считают себя умнее других, а чем, спрашивается они умнее? Еще они на каждом углу кричат о своей свободе. А какая у них свобода? Свобода получить пизды от нас или ментов? В Люберцах так не принято. Здесь все равны, все примерно одинаковые, и каждый за всех.

На дворе день, а на скамейках у подъезда уже дискотека во всю. Из магнитофона орет "Мираж", пацаны и девчонки с нашей школы пьют пиво. С ними Светка, самая красивая девчонка нашего двора. Рыжая, ноги длинные и вся такая ух! Светка всем нравится. Видит меня, встает со скамейки и идёт, и словно не идет, а плывет. Глазищи зелёные смеются из под густой челки. Я бы на ней женился не раздумывая.

—Че, Гошан, в Москву едете? — и улыбается. И улыбка такая — куда там актрисам всяким.

—Едем, — отвечаю, а у самого все мысли из головы вылетели, все вылетело, кроме этих искрящихся глаз.

—Можно с вами? Я в стороне постою, мешать не буду.

—Свет, ты же знаешь наши правила. Без баб. — сурово так говорю, брови насупил, а у самого внутри опять пузырьки лопаются и щекочут.

—Жаль, — вроде даже не обижается. — Увидимся. — и идёт к скамейке.

"Увидимся". Это она мне. Стою и туплю, глядя на танцующую походку, пока малая не тянет меня за рукав. Внутри все поет.

На обед уха из рыбных консервов. Аленка капризничает, не любит она уху. Я тоже не люблю, но ем. Обещаю, если все съест, свозить её в Москву, в зоопарк в эти выходные.

Малая садится за уроки, а я перемыв тарелки, иду собираться.

Натягиваю клетчатые штаны, шнурую армейские берцы. Снег стаял, но по вечерам ещё прохладно, поэтому беру с собой куртку. На лацкан значок с Лениным. Взглянув в зеркало на удачу, выхожу из дома. Победа будет за нами, а иначе и быть не может.

***

Бык стоит на перроне, нервничает и курит. Подхожу сзади, бью по плечу. Поворачивается, глаза по пять копеек, кто посмел? Видит меня, смеется. Заскакиваем в последний момент. Электричка трогается.

Вагоны набиты до отказа. Почти все пассажиры из наших. Редкие дяди и тёти смотрят в окна, чтобы не пялиться на нас. Это и понятно. Они нас знают и не бояться, но рядом с толпой в несколько сотен, состоящей из спортивных парней в одинаковых клетчатых штанах, невольно почувствуешь себя не в своей тарелке. По другому и быть не может.

Доктор заранее провёл с парнями беседу, настрого наказав вести себя прилично. Мог бы и не стараться, мы ж не хулиганы какие-то, а хорошие советские парни, старших уважаем, понапрасну не барагозим. Хотя, не все, конечно. Вон Бычара, например, чистое дитя, ведёт себя так, будто впервые едет в электричке, выглядывает в окна, ржет как конь, все на что-то мне пальцем тычет. Мне приходится его одергивать, а это непросто, самому все время хочется смеяться.

В Москве все меняется. Народ собирается и ведет себя дисциплинированно. Это и отличает люберов от обычной шпаны. Мы не гопота, которая таскается от нечего делать по городу и цепляется ко всем без разбору. Мы идейные, у нас организация. Организованно высаживаемся на Казанском вокзале, так же организованно грузимся в поезд метро. В один все не помещаются, и мы с Быком едем со второй партией, на следующем. Некоторые граждане шарахаются, увидев нашу толпу, другие улыбаются. Милиционеры дружески кивают, оно и понятно, где мы, там порядок, известный факт. Иначе и быть не может.

В парке культуры имени Горького сегодня аншлаг. Ещё со входа слышится музыка. Видимо-невидимо шипастых, волосатых, немытых нефоров и прочей нечисти. Они пьют пиво, курят, плюются и обнимаются с такими же нечёсаными, обряженными в косухи, размалеванными девками. Позорище, аж противно. Куда только смотрят их мамки с папками? До поры никого не трогаем — распоряжение Доктора — ждем окончания концерта. Музыка ничего так, можно слушать, а тексты или непонятные, или совсем дерьмо какое-то. Ловишь волосатика, спрашиваешь: «Ты панк что ли?». А он: «Нет, я меломан». «А если меломан, какую музыку любишь?» Он перечисляет. А я все это слушал и не понимаю, что там любить. Спели бы хоть раз что-то, не чтобы выделиться, а чтобы пронимало до самого нутра, может, мы бы и бить их перестали? Вот и сейчас, значит, поют «собака дохлая тайком нашла ириску». Как же она её нашла, если дохлая? Чудики, право слово.

Концерт заканчивается. Аллеи парка заполняет народ, идущий с концерта, но эти не наши клиенты — девчонки в рваных джинсах и клёпанных куртках , увешенных значками, хлюпики и совсем малолетки, такого шугани, он обоссытся. Видят нас, жмутся, шушукаются. Задние напирают, передние мнутся и не идут. Над головами прокатывается стон «Любера». Толпа пытается сдать назад, но назад некуда. Самые трусливые пытаются уходить кустами. Смелее всех, как обычно девчонки. Смотрят прямо, взгляд не отводят, огрызаются, сами лезут на рожон, но девчонок мы не трогаем, нам интересны те, кто спрятался за их спинами, стараясь стать ниже ростом. От группы наших отделяется одна фигура. Это Цыган, ему всегда не терпится. Вытягивает из толпы нефора. Тот сопротивляется, и Цыгану приходится волочь его за собой. Остальные смотрят. Вот разве у нас это возможно — твоего бьют, а ты смотри? Дегенераты.

—Да, стой ты нормально, с тобой люди поговорить хотят. Стой, я сказал. Звать как?

—Слава.

—Вот скажи, Слава, какой город-герой ты знаешь?

—Ну, их много, — мямлит волосатик. Трясется, как от холода, весь вспотел.

—А самый лучший в Союзе?

—Ленинград? — делает тот попытку и не угадывает.

—Плохо, Слава, очень плохо. Правильный ответ — Люберцы! — Цыган бьет Славу в живот и отбрасывает к скамейкам.

—Люберцы! — орет он задрав руки, и сотни глоток подхватывают этот крик. И я сам кричу «Люберцы», не слышу себя и пьянею от этого ощущения. Мы врезаемся в толпу нефоров, и начинается замес.

Обычно все происходит не так, и охотников драться с нами не находится. Сегодня много тех, кто бежит, но есть и те, кто готов дать отпор, эти сбиваются в группы, идут прямо на наши кулаки. Это что-то новенькое. На них не похоже. Но так даже интереснее. Я бью направо и налево, мне некогда смотреть по сторонам. Слышу только, что где-то рядом бьется Бык, посыпая неприятеля веселым матерком. Все для меня сливается в один растянутый смазанный кадр. Бью, противник падает, перепрыгиваю лежащее тело, снова бью. Кожа на костяшках рвется об шипованную куртку, пока слизываю кровь, выступившую на руке, мне прилетает в глаз. Боль ничто по сравнению с адреналином, кипящем сейчас в моих венах, но глаз начинает заплывать. И я снова лезу в самую гущу народа и бью, бью, бью.

Как-то незаметно драка с аллей и набережной перекатывается на мост, и начинается настоящее побоище. На мосту уже нет мешанины и неразберихи, есть две толпы, сошедшиеся лоб в лоб, как в старину сходились на бой две дружины. Мы физически сильнее и подготовка у нас лучше, но волосатых больше и они нас ждали. Любер бьет как? Руками. Упавшего не добивает и не пользуется цепями и кастетами. Кастетов нет и у этих, но они вооружились палками, камнями и даже консервными банками, завернутыми в шарфы. Такой банкой прилетает Цыгану, и тот оседает у перил. К Цыгану тут же подлетают несколько и метелят его кроссовками. Зову Быка, и мы бросаемся на выручку. Бык раскидывает нефоров, но на него тут же со спины налетают сразу трое. Я дерусь с двумя. Бью головой, и один из противников присоединяется к лежащему на асфальте Цыгану. У второго обрезок трубы, которым он намеревается проломить мне голову. Перехватываю трубу, резко дергаю на себя, а когда он теряет равновесие, встречаю его берцем. Не рассчитываю удар, и волосатый, перевалившись за ограждение, летит в темные волны Москва-реки. В руке у меня остаётся обрезок трубы.

Дальше события начинают развиваться так быстро, что я не успеваю им помешать. Из толпы выпрыгивает девчонка с синими волосами. Худенькая, лет четырнадцати. Огромные глаза на бледном лице пылают ненавистью. «Подонок» кричит она. Мне кричит. Это я, значит, подонок. Подлетает и молотит крохотными кулачками. Маленькая, едва мне по грудь, удары, как котенок лапкой тронул. Потом бросается к перилам и перемахивает на ту сторону. Я за ней, тяну руки, хватаю и не успеваю. Смотрю, как девочка с синими волосами ударяется о воду. Отшвыриваю проклятую трубу, скидываю куртку и прыгаю вслед, не обращая на крик Быка:

—Гошан! Куда? Стой, дебил!

От удара и внезапного холода перехватывает дыхание, темнеет в глазах. Девочки не видно. И я ныряю, пытаясь отыскать пятно синих волос и бледное лицо с ненавидящими глазами. Меня, Гошана, ненавидящими. Ныряю и ныряю, пока у меня не заканчиваются силы, и меня не подбирает катер береговой охраны. Среди спасённых вижу того мудака с трубой, трясется, завернувшись в чью-то форменную куртку. Девочки с синими волосами среди них нет. Потом замечаю тело, накрытое простыней. Мне нужно заглянуть под простыню, сейчас для меня это самое важное. Меня не пускают, отталкивают назад, я что-то кричу и опять бью, бью, бью. Крики, плач, сирены, визг тормозов смешиваются в какофонию звуков, рвут меня на части. У меня больше нет сил. Я опускаюсь на асфальт и сижу пока не начинает светать. Здесь меня и находят наши. Дорогу домой, в Люберцы, я не помню. Кто в итоге победил? Мы? Наверняка мы. Ведь иначе и быть не может…

Продолжение следует