Серия «Рок эбаут»

Рок эбаут

Рок эбаут

Москва украшена к Первомаю, на домах полощутся красные знамёна и транспаранты. "Мир! Труд! Май!" Сейчас молодежь смотрит на такое свысока, но если разобраться, что ещё человеку надо? Живи, работай, радуйся жизни и мирному небу, встречай весну, дыши полной грудью. Иначе и быть же не может. Почему этого должно быть мало? Почему человек всегда хочет больше? Бабушка рассказывала, как в войну хлеб из опилок и картофельных очисток пекли, да и того в волю не было. Сейчас всего в избытке, но нужна, оказывается, ещё и свобода быть собой. А как это — быть собой? Вот я, Гошан, иду по весенней Москве куда ноги несут, разве я не свободен? Или я чего-то не понимаю?

Жёлтые фонари отражаются в реке. Река замерла как полотно из чёрного стекла и совсем не похожа на бурлящую, с пенными водоворотами, какой она была тогда, тридцать первого марта. Нахожу то самое место, трогаю перила. Синеволосая останавливается рядом. Она давно уже идет поодаль, оставляя на асфальте мокрые рифленые следы крохотных ботиночек. Честно сказать, никогда вот так не гулял с девчонкой по вечерним улицам. Всегда представлял, как это будет. Думал, что наберусь смелости, приглашу Светку. Мы будем долго сидеть рядом в электричке, сходим в кино и пойдем гулять. Я куплю мороженого, а потом возьму её за руку. Но и так хорошо, хоть я и не могу взять за руку синеволосую или даже поболтать. Привык к ней. Раньше боялся её прихода, а теперь боюсь, что она больше не придет.

Смотрю на воду, облокотившись на ограждение моста. Девчонка становится рядом и тоже смотрит вниз, потом машет ладошкой прямо перед моим носом.

—Ты че? — спрашиваю. Она нетерпеливо топает ножкой. Что-то хочет мне сказать, но не может. —Хочешь, чтобы я прыгнул?

Отрицательно качает головой. Злится, что не понимаю. Кивает куда-то себе за спину.

—Идти? Туда? — строит рожицу, мол, ну, наконец-то, дошло и одновременно — как можно быть таким дебилом?

—Ну, пошли, — соглашаюсь. И мы идем.

С моста спускаемся на Дмитрова, сворачиваем в какой-то переулок, петляем по дворам. Переулки пахнут прибитой дождем пылью, а дворы сиренью и тополем. Синеволосая идет быстро, нетерпеливо оглядывается, торопит, я едва за ней поспеваю.

Из подворотни слышатся чьи-то голоса и глухие удары. Девчонка ныряет туда, в арку, освещённую тусклой, забранной в сетку, лампой, и я вбегаю следом.

На асфальте, согнувшись пополам, лежит тощий пацан в косухе. Над ним трое. Один пинает стонущее тело, норовит попасть в голову. Другой присел на корты, выворачивает карманы пацана. Третий достаёт гитару из чехла и уже собирается на неё прыгнуть.

—Богатенький Буратино. Пятнадцать сорок. Гуляем, братва! — сидящий заканчивает пересчитывать деньги, сует их в карман брюк и хлопает лежащего по щеке: — Ты ж не против, нет? Делиться надо. — Продолжает он обыск.

—Эй, пацаны, — окликаю я. У меня от такой картины, аж переворачивается всё внутри, — Нехорошо втроем-то на одного. Неправильно как-то.

—А те чё? Больше всех надо? Гуляй куда шёл.

Парни старше меня, им лет по восемнадцать-девятнадцать. Тот, что с гитарой вообще амбал. Ну так-то и я не из мелких. Внутри закипает злоба.

—Оставьте пацана.

—Ты вообще кто такой? Смотрю, тебе сегодня уже прилетело? Иди мимо, целее будешь. — Амбал бросает гитару и подходит ко мне.

—Я никто. Гошан из Люберец. И ты мне не указ.

—Это ваши сегодня фашиков на Пушке разогнали? Красавцы!

—Наши, — говорю, — а теперь ноги в руки и ходу.

—Дак ты ж любер! — к разговору присоединяется тот, который только что шмонал избитого нефора. — А это, — он показывает пальцем на лежащего, — это металлист. Вы же против них.

Да, я любер. И мы не против металлистов, но этого я, конечно, объяснять им не буду. Мы против нечисти и мрази, которая расплодилась по всей земле и позорит страну. Да, нам не нравятся те, кто хочет выделяться на общем фоне, думая, что для этого достаточно обвешаться железками и орать тупые лозунги. Но ещё больше нам не нравятся те, кто втроем на одного в тёмной подворотне, кто топчет упавшего, а потом выворачивает карманы поверженной жертвы. И мне не о чем больше с ними говорить. Иначе и быть не может. Мельком замечаю мою синеволоску, склонившуюся над окровавленным нефором, подмигиваю ей и бью первым.

От первого же пропущенного удара расходится порез на брови, и глаз заливает кровью. Вытирать некогда, их трое, и я не успеваю уворачиваться. Бью, и воришка оседает на землю у мусорных баков. Из темноты тянется бледная мокрая рука и вытирает кровь с моего лица. Второго бью головой в переносицу, и он опирается о кирпичную стену арки. Третий, амбал, достаёт нож. Пытаюсь выбить и не успеваю. Чувствую резкую боль в боку, потом становится горячо. Свет фонаря пляшет, асфальт резко надвигается на меня. Я отключаюсь.

Из темноты меня выдергивают удары по лицу. Низ живота тянет, будто мои кишки медленно наматывают на какую-то катушку. Надо мной склонилось пацан с сосульками намокших в крови волос. Тормошит меня, по щекам текут слезы.

—Слышь, любер, ты это, потерпи. Не умирай. Сейчас скорая приедет. Ну, я тебя прошу, только не умирай. — Надо же, не убежал. Скорую вызвал.

Мне очень холодно, одежда напиталась какой-то влагой.

Рядом с волосатиком прямо на грязном асфальте сидит девчонка. Глаза грустные-грустные. Пытаюсь улыбнуться и прошептать:

—Не ссы, малая, прорвемся. — Но онемевшие губы не слушаются. Мне жаль, что я не знаю её имени. Отключаюсь.

—Наташа, меня зовут Наташа. Вставай, чего разлегся? — голосок звенит как колокольчик.

Открываю глаза. Лежу на какой-то заросшей мелкими синими цветами поляне. Светит солнце, птицы поют и все вокруг такое яркое-яркое и праздничное. Встаю, оглядываюсь. За цепью невиданных цветущих деревьев сверкает вода. Наташка берёт меня за руку, рука у неё теплая, нежная и такая маленькая, что мне страшно сжать пальцы и нечаянно её раздавить.

—Побежали? — спрашивает она, лукаво склонив голову к плечу.

И мы бежим к воде. Скидываем по дороге одежку и ботинки, оставшись в одних майках. Вода теплая и прозрачная, мы резвимся и дурачимся, а когда надоедает идем собирать землянику. Потом приходит вечер. Солнце опускается за вершины сосен на дальнем берегу, мы с Наташкой сидим рядышком и она рассказывает мне всякое, чего я никогда не знал и о чем не задумывался. Спим на поляне с синими цветами, укрывшись моей курткой, а утром опять идем купаться. Так проходит день за днём, и я счастлив. Это не какие-то там пузырьки, а бурный горный поток, который пронзает насквозь, вымывая все ненужное, оставляет после себя упоительную радость.

Однажды я засыпаю на поляне, а просыпаюсь в другом месте. Здесь тоже солнечно. Свет заливает комнату, отражаясь от белых стен.

—Наконец-то. — надо мной склонился усатый мужик в белом колпаке. Врач, понимаю я. — С возвращением, Георгий. Тебя уже заждались.

Дверь открывается и в палату вваливается целая толпа. Здесь все — мамка, Аленка, Бык, ребята из качалки, Светка и даже какой-то тощий волосатый чертенок. Волосатого никто не гонит, и я вспоминаю, что это тот пацанчик, что вызвал скорую и уговаривал меня не умирать. Мамка суетится, поправляет мне одеяло, Бык, как водится, ржёт, рассказывая, как они все вместе пять дней караулили в больничном коридоре, их гнали, они ни в какую, потом смирились. Нефор, хотя, какой к черту нефор, свой уже пацан, Егор, за что-то благодарит. Вот дурак человек — жизнь мне спас и благодарит! Все ребята радуются, говорят что-то, перебивают друг друга. А Наташки нет, и я откуда-то знаю, что больше она не придет. Я буду скучать, но ей хорошо там, где она сейчас находится. А потом случается чудо. Когда все ребята расходятся, Светка остаётся.

—Сходим в кино, когда поправишься? — предлагает она.

А я молчу, смотрю на неё и лыблюсь как дурак. Тогда она нагибается и целует меня, касаясь рыжей челкой. Я вижу её глаза рядом с моими, они зелёные с золотистыми искрами, а губы у Светки пахнут земляникой. Внутри лопаются щекотные пузырьки, совсем как в бокале с шампанским. И пусть это не горная река, но в этом мире для счастья достаточно и их. Я ничего не понимаю про себя и других, не знаю, что ждет впереди, но уверен, что жить мы будем теперь по-новому. А иначе и быть не может.

Конец

Начало Рок эбаут

Настроения нет. Несколько дней сижу дома, отговариваясь тем, что простудился. Не вру, но когда меня это останавливало? Одно дело, пользуясь насморком откосить от шараги — это святое, другое — качалка. Но в качалку неохота. Знаю, что там сейчас за движуха. Победу празднуют, хвалятся друг перед другом трофеями, синяками меряются. Разговоров ещё на месяц. Иначе и быть не может.

—Слышь, Вано, а как ты металюге в торец зарядил! Он, бедолага, аж отлетел на пять метров. Красава!

—Да что я? Как ты этого, с цепью!..

—А ты… А я…

А я не хочу ничего обсуждать и мусолить. И вспоминать не хочу, но все время вспоминаю. Чувствую себя погано. Чувствую себя… убийцей? Но ведь я, Гошан, не убийца? Девчонку жалко, малая совсем, ненамного Аленки моей старше, но ведь она сама прыгнула, я её и пальцем не трогал и нырнул сразу, чтобы вытащить. А отважная какая — бросилась на меня, здорового лба с кулаками и не побоялась. И в воду не побоялась этого своего придурка спасать. Хорошая, наверное, девчонка была. Почему у таких ничтожеств всегда такие девчонки? Чем бы не занялся, все у меня перед глазами фигурка на перилах и синие волосы треплет ветер. Спать лягу — опять она, таращится огромными зенками, шепчет «подонок». Это я — подонок. А что, подонок и есть, права синеволосая. Иначе и быть не может.

А потом она пришла. И не ночью, когда, вроде бы, самое время всякой нечисти, а посреди белого дня.

В детстве на лето меня сплавляли в деревню, в Херсонскую область, к бабушке, мамкиной мамке. Нас, внуков, у неё был с десяток, и все неугомонные как чертенята. Так это был единственный способ заставить нас слушаться — соберет всех по лавкам, самых маленьких на печку посадит, пряжу сучит и рассказывает всякие небылицы про случившееся в незапамятные времена. Так вот, про неупокоенных мертвецов там тоже было. Если умирает человек с тяжестью на сердце, или, скажем, с обидой, успев проклясть обидчика, а то и не своей смертью, то вполне возможно, что на этом его бытие и не заканчивается. Ходит такой мёртвяк к виновному в его бедах, сживает его со свету, и не успокоится до тех пор, пока не сведет в могилу. В детстве, в глухомани в такое легко верилось, и я, помню, с опаской ходил мимо старого деревенского кладбища. Но так то детство. Глупо верить в сказки, когда тебе шестнадцать лет, и ты живешь в большом городе, под боком у Москвы.

Ни в каких мертвецов я не верю, но девчонка — вот она. Стоит на фоне окна, мокрые волосы с лица смахивает. Лицо красивое, как у статуй в музее, куда нас возили на школьном автобусе, и такое же белое. А на носу мелкие коричневые веснушки. И синие волосы её совсем не портят. Так бы и любовался ей целый день, если бы точно не знал, что умерла она в ту ночь, ударилась об воду, сознание потеряла и утонула. Тем не менее, вот она, стоит совсем рядом, руку протяни — коснешься мокрого сарафана. С него на линолеум уже лужа успела набежать.

Дома никого. Мамка с папкой в первую смену на заводе, Аленка в школу убежала, один я. И что делать непонятно. Ну, не орать же дурниной при виде девчонки в самом деле, здоровый, вроде, лось.

Первой мыслью — глючит. Сильно, видать, башкой приложился, вот и мерещится всякое. Тем более, совесть гложет, все время про утопленницу думаю, вот мозги и играют со мной дурную шутку. Потом смотрю, нет, не сходится. Не один я ее вижу. Барсик, мамкин любимец, забился в угол за дверью, выглядывает оттуда и шипит. Шерсть вздыбилась, спина горбом, глазищи жёлтые выкатил — видит.

Я сижу на диване молчу, девчонка стоит у окна и тоже молчит, Барсик за дверью, шипит. Такая вот диспозиция. Сколько так сидел, не помню, но долго, спина от напряжения затекла. Потом моргнул — и нет её. Только лужа на полу, и от лужи речной тиной пахнет. Такой была моя первая встреча с синеволосой, хотя если считать ту ночь на мосту, то вторая.

С тех пор девочка ко мне зачастила. Без разницы ей — день, ночь, безлюдный подъезд или оживлённая улица — ничего её не останавливало. Случалось, она появлялась в автобусе по дороге в шарагу, в закрытой ванной, пока я мылся после тренировки или даже на кухне, у плиты, когда мы семьёй садились ужинать. Каждый раз волосы у меня вставали дыбом и начинали шевелиться, внутри все холодело, язык отнимался. Я мог сидеть или стоять, молча пялиться или закрывать глаза, больше я не мог ничего. Скоро я понял, что кроме меня синеволосую видят животные — кошки, собаки, голуби, люди же могут проходить рядом, а паре десятков сантиметров и не замечать мертвую девчонку. Каждый раз, когда она исчезала, на полу или асфальте оставалась небольшая лужица речной воды, и вот эта вода была видимой уже для всех, но только после ухода утопленницы. Не раз мамка ругалась на нас с Алёнкой, кто, мол, из вас воды опять по дому налил?

Жизнь становится адом, время делится на минуты, когда девчонка приходит, и долгие часы ожидания её прихода. Я почти не сплю, есть неохота, тренировки забросил, а в остальное время веду себя как псих, постоянно озираясь вокруг, боясь пропустить её появление. Почему-то для меня это страшнее всего, она придет, будет стоять где-то рядом, поправлять мокрые пряди волос, а я продолжу заниматься своими делами, и ничего не замечу. Наверное, я сошел с ума. А иначе и быть не может.

***

Утром делаю вид, что еду в шарагу. Дождавшись, когда все уйдут, возвращаюсь домой. Дома как-то проще, никто не смотрит как на придурка и не крутит пальцем у виска. Часов в десять звонит телефон, но я боюсь спалиться перед мамкой и трубку не беру. Через полчаса начинаются звонки в дверь. Сижу, стараясь дышать через раз, надеясь, что звонящему надоест, и он свалит восвояси, но не тут-то было.

—Гошан, открывай, я знаю, что ты дома! — Бык долбит кулаком в дверь и уходить не собирается.

Открываю. Бычара стоит, лыбится. Знаю его с садика и ни разу не видел его в плохом настроении. Даже в тот день, когда мы лазили на свалке, и бродячая собака откусила ему половину жопы и порвала единственные штаны, за которые вечером его раненая филейная часть отхватила отцовского ремня, он так же лыбился. Ходит мнение, что хорошее настроение Быка от того, что ни одна мысль в его голове больше, чем на минуту не задерживается, но сам я так не считаю, да и те, кто считает, не станут повторять это в присутствии самого Быка — двух метров костей, обтянутых крепкими мышцами. Я-то знаю, что Бык добрый, а в душе совсем ребенок, и вся его агрессия уходит на стычки с металюгами. Почему-то из всех нефоров металлистов Бык выделяет особо. И чем они лично ему не угодили?

—Курить будешь?

Бык протягивает пачку, я беру предложенную сигарету и закуриваю.

—Ты чё в зал не приходишь? Приболел?

—Да настроения чё-то нет. Как-то всё... — Замолкаю и сплевываю меж пролётов. Бык понимающе качает головой.

—Я чё пришёл-то? В понедельник большой рейд. На Пушкинской нациков гонять. Едем?

—Не вопрос. — Отвечаю, пожав плечами.

Когда-то любера этим и прогремели на весь Союз. В 82-м черти решили отметить день рождения Гитлера и вышли на площадь, приехавшие любера разогнали собравшихся. Об этом написали все газеты, и страна узнала своих героев. С тех пор мы празднуем свой день рождения 20 апреля, гоняя нацистскую сволочь по углам. Для каждого люберецкого это святое. Такое пропустить нельзя.

Курим. Я молча, Бык в лицах рассказывает последние новости из качалки и шараги. Я не выдерживаю и начинаю ржать.

—А она ему хрясь указкой по руке...

За плечом у Быка появляется синеволосая. Наверное, я меняюсь в лице. Бык бросает рассказ на полуслове и оборачивается. Ничего не увидев за спиной, спрашивает:

—Ты чё, Гошан? Привидение увидел?

Я опускаюсь на ступеньку, и меня прорывает. Кому ещё рассказать, как не лучшему другу? И я выдаю все разом, не выбирая слов и стараясь не смотреть на девчонку. Рассказываю о брошенном "подонок", о маленьком теле под простыней, о каждом разе, когда видел её, о том, как она приходит, молчит и страшно смотрит, поправляя синие волосы. Бык слушает не перебивая. Оборачивается. Девчонки уже нет, о её приходе напоминает лужица на стертом кафеле.

—Ты же щас не гонишь, нет? Это не прикол такой? — Я отрицательно качаю головой. — Тебе, братка, к Доктору надо. С ним обсудить.

Ещё курим по одной каждый о своём. Бык уходит, старательно обходя лужу. К Доктору забиваемся идти назавтра после шараги.

Теперь, когда Бык в курсе, мне полегчало. Сидя на парах я так же оглядываюсь по сторонам в ожидании синеволоски. Так же, да не так. Оказывается, одного понимающего взгляда достаточно для чувства локтя, для понимания, что ты не один. Ведь так у нас, у люберов, всегда было — один за всех, и все за одного. Прямо как в фильмах про мушкетёров. Только это не фильм, а жизнь. А в жизни случается всякое. После учёбы едем в микрорайон Высшая школа. На Высшей школе находится легендарная, самая первая из люберецких качалок — бомбоубежище. Реальное бомбоубежище, поделенное на две части, в одной ЖЕК, в другой занимаются наши ребята. Тренером в бункере сам Доктор.

Рассказать доктору — не тоже самое, что рассказать Быку. Доктор взрослый и самый умный мужик из всех, кого мне доводилось встречать. Доктор видит людей насквозь и, возможно, выслушав меня сейчас, выпишет мне прямой билет в жёлтый дом. Поверить в такое это самому быть психом. Я запинаюсь, путаюсь и говорю сбивчиво, стараясь не поднимать взгляда, чтобы не прочитать в глазах Доктора «сдулся наш пацанчик». Решаю, да ну и пусть, вываливаю все одним махом и закуриваю.

—Курить тебе надо бросать. — Говорит Доктор.

—Знаю я. К лету брошу.

—Боишься, что я тебя в психи запишу? Не ссы. Мне, брат, и не такие истории в своей жизни слыхать приходилось.

Кажется, что только сейчас я начинаю дышать. Словно до этого момента на мою грудь давила тяжелая бетонная плита, а Доктор протянул руку и отвалил её одним махом, давая мне доступ к свежему воздуху. А дальше мне становится совсем легко, ведь Доктор говорит, что мне теперь делать. И это так просто, что смешно, что я не додумался до этого сам. Но это-то и понятно, Доктор голова, не даром у нас в главных ходит, и все его слушаются. А иначе и быть не может.

Делаю, как велел Доктор. Рано утром вместо шараги еду в Церковь Преображения Господня. Стою службу. Непривычно как-то. Я комсомолец, в бога не верю, и среди моих знакомых верующих нет. Бабушка верила, так то понятно. Неграмотная деревенская баба, склонная к предрассудкам. А нам с детства твердили, что никакого бога нет, а религия это опиум для народа. По случаю воскресенья в церкви людно и душно, не продохнуть. Поют что-то непонятное, но поют красиво — заслушаешься. Пахнет воском, ладаном (этот запах я с деревенского детства помню) и серными спичками. Идет служба долго, мне скучно, и чтобы не заснуть начинаю разглядывать лица на иконах. Лица, по большей мере, тёмные, в морщинах, с огромными страдающими глазами. Даже у Богоматери с младенчиком на руках, и у самого младенчика. Не знаю почему, но думаю, что лица моих друзей совсем не похожи на эти страдающие лица. А если вообразить тех, кто мучил этих святых и побивал камнями, то на их роль, очень может быть, подошёл бы я сам и другие пацаны… Фу, ты, какая хрень только в голову не придет. Надышался я, видать, этим ладаном, нужно на свежий воздух.

Во дворе дожидаюсь окончания службы. Подхожу к бабке, торгующей у входа свечками и иконами, спрашиваю отца Афанасия. Велит ждать, и я снова жду, а потом уже привычно рассказываю попу свою историю. Афанасий смотрит на меня добрыми, в сетке морщинок, глазами и начинает говорить мне о душе и о совести. Но я не слушаю. За спиной у попа стоит моя синеволосая утопленница и качает головой, не поможет, мол, не пытайся. И я больше верю ей, чем отцу Афанасию, потому что она мне нравится, а отец с усталыми глазами — нет. А еще потому, что на словах все просто выходит, а в жизни сложно. А иначе и быть не может.

***

Выдвигаемся с самого утра. Сегодня нас гораздо меньше, человек сто всего. На вокзал прихожу заранее, здороваюсь с пацанами. Они рады мне, а я им, и я думаю, каким был дураком, что целых три недели прятался дома. Мое место здесь, среди своих, среди таких же как я. Иначе и быть не может.

Девчонка не показывается, и дорога до Москвы пролетает в один миг. На какое-то время ко мне возвращается ощущение щекочущих пузырьков внутри. За окнами электрички проносятся жилые районы и молодая зелень парков. Сирень в этом году распустилась рано, заводские районы утопают в цветочной пене, в открытые окна ветер несёт все эти весенние ароматы. Хочется жить и смеяться. И мне не верится ни во что плохое.

Вокруг Пушкинской площади милицейское оцепление. Нас пропускают без вопросов. Клоуны неонацисты выстроились в шеренги, на плечах повязки со свастикой. Вокруг собралась толпа любопытных зевак. Москвичи совсем берега попутали.

Нацики это вам не нефоры. Тех нужно учить, они просто дурачки, наслушавшиеся своих песен о свободе, и решившие что у нас все плохо, а на Западе хорошо. Наденут куртку с шипами, выкрасят волосы, вставят булавку в ухо — и они уже не такие как все, они свободные. Нефора ещё можно вернуть к нормальной жизни, объяснить за людское. Нацики другое. Если советский человек добровольно нацепил свастику и кричит «зиг хайль», вскидывая руку, то это уже не советский человек, да и не человек вовсе. Разговоров тут быть не может никаких. Поэтому и мы коротко, без предварительных ласк.

Ровные шеренги и показушная выправка — просто понты, и когда мы налетаем, ряды рассыпаются и нацисты разбегаются в стороны. Нас намного меньше, но особого сопротивления мы не встречаем. Драка, не успев начаться, перерастает в догонялки. Он бежит, я настигаю, одним ударом укладываю на асфальт, немного пинаю и ловлю следующего. Отвлекаюсь и не замечаю, как мне в бровь прилетает кастет. Лицо заливает кровь, я слепну, останавливаюсь и тру глаза. Боли не чувствую совсем. Ничего не чувствую кроме пьянящей свободы.

«Куда, мудила?» Где-то вдалеке шумит город. «Гаси пидоров!» Из толпы зевак выбегают взрослые мужики и присоединяются к нам. «Ебашь его, Гендос!» Что должно быть в голове у человека, чтобы в центр Москвы, в самом сердце страны, победившей фашизм, нацепить свастику? «За Родину!» — кричит Бык, врезаясь в кучку сбившихся нациков. Сквозь столпотворение пробирается ветеран, его пропускают, он опускает костыль на хребет «внучка»: «За Сталина!»

Нациков гонят на оцепление. Там их пакуют и рассовывают по машинам. Многие из наших попадают под раздачу, оно и верно, как в такой свалке разобрать, где свой, где чужой? Мы не в обиде, знаем, разберутся и отпустят. Для милиции у нас есть пароль. Одно лишь слово «Люберцы».

Меня ловят, крутят руки за спиной, ведут в бобик. Нацики жмутся по углам, боятся. Ссыкло фашистское. Презрительно плюю под ноги и смотрю в окно, чтобы не видеть их отвратные рожи.

До вечера сижу в отделе. А когда отпускают, пожав на прощание руку, выхожу в теплые весенние сумерки. Ноги сами несут меня к Крымскому мосту.

Продолжение следует