Пассажир⁠⁠

Я пишу это с телефона, который забыли в такси. Хозяйка ехала из Пулково на Приморскую, уснула по дороге, телефон вывалился из рук и уехал под сиденье. Пароля не было. Зарядки одиннадцать процентов, и другого такого случая у меня, судя по всему, не будет, так что обойдусь без предисловий.

Я умер двенадцатого ноября две тысячи двадцать третьего года на улице Марата. Мне был тридцать один год. Потом почти три года я занимался одним делом: методично ломал жизнь человека по имени Дмитрий и вполне преуспел. А недели две назад выяснилось, что я всё это время ошибался.

Начну с того, как оно вообще устроено, иначе дальше непонятно.

Тоннеля не было, света в конце тоже, и никто меня на пороге не встречал. Был мокрый асфальт под спиной и холод, который начинался где-то между лопатками и уходил вниз, в ноги, которых я уже не чувствовал. С неба падали косые капли дождя. Впереди уезжали чьи-то красные огни в сторону Лиговского. И было лицо: мужское, лет сорока, небритое, с родинкой над левой бровью. Оно наклонилось совсем близко и что-то кричало, но слов я не разбирал, потому что слышал только дождь по капоту стоящей рядом машины, громкий, как по железному ведру. На этом всё оборвалось.

Очнулся я на заднем сиденье серого «Соляриса» с шашечками на крыше. Ароматизатор «ваниль» в дефлекторе, чей-то забытый билетик под ногами, и то самое лицо, отражающееся в зеркале заднего вида.

Рассуждать я не стал. У мёртвых в первые часы никаких рассуждений и нет, только очень простые и очень громкие чувства. Как у ребёнка. Я понял так: вот человек, который меня сбил и уехал. Я лежал в луже на Марата, умирал один, он посмотрел на меня и уехал, а теперь я по какому-то недоразумению сижу у него в машине. Первая мысль была короткая: ну, здравствуй.

Теперь о том, как всё устроено. Через какое-то время я сформулировал для себя три правила.

1. Привязан я не к месту. Ни к той луже, ни к своей квартире в Ручьях, где потом две недели в шесть тридцать орал будильник. Привязан я к человеку, и человеком этим оказался Дмитрий. Он в машине, значит и я в машине. Он в подъезде, значит я на площадке. Он в квартире, значит я где-то в квартире: у окна, в коридоре, в углу детской, всё равно где, лишь бы в паре десятков шагов. Если он уходит дальше, меня тянет и рвёт, и я двигаюсь за ним, уже ничего не решая.

2. Меня не видно, почти никому. Про исключения скажу отдельно, их немного.

3. Самое важное. У мёртвых есть только время, больше ничего. Я не мог поднять с пола монету, сдвинуть иконку с зеркала, перевести стрелку спидометра. Первые месяцы я был просто холодом на заднем сиденье, и всё. Зато у меня было бесконечное количество ночей и один человек, к которому меня пришили. Оказалось, если очень долго и очень терпеливо давить в одну точку, реальность поддаётся.

И про самого Дмитрия, каким он был, когда я к нему пришёл. Сорок один год, ипотека в Мурино, двадцать восьмой этаж, окна на стройку и на «Ленту». Жена Алёна, администратор в стоматологии. Дочь Соня, шесть лет, сейчас ей было бы почти десять. Серый «Солярис», триста двадцать на одометре, кредит выплачен наполовину, термос с чаем в подстаканнике, кофе три-в-одном в бардачке. Рейтинг в приложении четыре девяносто восемь. И детский рисунок за солнцезащитным козырьком, фломастерами: коричневая машина без окон, рядом человек с квадратными руками, печатными буквами «ПАПА РАБОТАЕТ». Он пришпилил его канцелярской скрепкой и иногда, стоя в пробке, отгибал козырёк и смотрел.

Самый обычный мужик. Ел бургеры на парковке у «Меги», матерился на самокатчиков, ставил на девять вечера будильник «позвонить Соне», возил спящих пассажиров, помогал вытаскивать чемоданы. Терпеливый, вежливый и довольно скучный.

Я ненавидел его так, как вы не сможете себе представить. Не могу вам передать эту ненависть: у неё нет земного аналога, потому что живой человек устаёт ненавидеть. Он спит, ест, отвлекается на сериал. А я не спал два года и десять месяцев. Ни одной секунды. Я всё это время смотрел ему в затылок.

Первое, что у меня получилось, — холод. Причём выяснилось, что я не делаю холод, я и есть холод, надо только перестать притворяться, что тебя нет. К декабрю на заднем сиденье стало по-настоящему неуютно. Дмитрий гонял печку на максимум, поменял салонный фильтр, съездил на диагностику, там ему сказали, что всё в порядке. Пассажиры садились, ёжились и просили сделать потеплее.

Потом появился запах: мокрый асфальт, мазут и слабый привкус меди, как от зажатых в кулаке монет. Запах той ноябрьской лужи. Дмитрий вымыл салон, потом отдал на химчистку, потом ещё раз на химчистку, потом купил три разных ароматизатора и повесил все сразу. К февралю в машине пахло ванилью, морской свежестью и хвоей, а под ними всё равно асфальтом и медью.

Вода заняла у меня полгода и была первой настоящей победой. Я научился оставлять на сиденье мокрый отпечаток — тёмное влажное пятно ровно по форме сидящего человека, всегда за водительским креслом. Привыкнуть к нему было нельзя, потому что объяснить его было нечем. Дмитрий проверил потолок, уплотнители, багажник, слив кондиционера. Клал на сиденье сухую тряпку, через сорок минут вынимал мокрую. А потом взял и купил на «Авито» чехлы, хорошие, с подогревом, на деньги, отложенные Соне на плавание. Я тогда сидел на этих чехлах и смеялся. Мёртвые умеют смеяться, и это самый неприятный звук, какой я знаю, я его слышал изнутри.

Теперь про исключения. Меня видят дети, собаки и, иногда, пьяные.

Была девочка лет пяти, ехали с матерью от Сенной. Села, застегнулась и молча меня разглядывала, наверное, целую минуту. Потом дёрнула мать за рукав и сказала тихо, тем спокойным тоном, каким дети сообщают самые невероятные вещи:

— Мама, а этому дяде надо полотенце.

Мать засмеялась и сказала: фантазёрка ты моя. Дмитрий глянул в зеркало, а в зеркале, естественно, было пустое сиденье в чехле с подогревом.

Один мужик в стельку, из бара на Рубинштейна, увидел меня сразу, как открыл дверь. Кричать не стал. Он очень внимательно посмотрел на меня, потом на Дмитрия, потом снова на меня и спросил:

— Мужик, ты в курсе, что ты кого-то везёшь?

И закрыл дверь. И ушёл пешком, в четыре утра, под дождём, вниз по Загородному. Заказ отменил, штраф за отмену повесили на водителя.

Собаки просто лаяли, все без разбора. Их везли в переносках к ветеринару, они заходили в машину и начинали хрипеть на заднее сиденье, срываясь на визг. Один хозяин потом написал в отзыве: водитель нормальный, но машина какая-то нехорошая, псу плохо стало.

С отзывов, собственно, и началось самое действенное.

Я довольно долго не мог понять, где у Дмитрия слабое место. Думал, бить надо по нему самому: по сну, по нервам, по голове. А слабое место висело на держателе, в телефоне. Рейтинг.

Люди не любят необъяснимого и объясняют его как умеют. Женщине, которая полчаса ехала в холодном салоне с мокрым бедром и запахом уличной лужи, не приходит в голову, что рядом с ней сидит мёртвый айтишник. Ей приходит в голову другое: водитель грязный неряха, у него течёт машина. Три звезды, иногда две. Четыре девяносто восемь превратились в четыре восемьдесят, потом в четыре шестьдесят один, а на четырёх с половиной агрегатор просто перестаёт давать хорошие заказы, и работать надо больше, а получать меньше. Дмитрий стал ездить не по двенадцать часов, а по шестнадцать, потом по восемнадцать.

К тому времени я уже научился воздействовать на электронику. Она, кстати, поддалась легче всего, не знаю почему, там, видимо, и так всё держится на честном слове. Я гасил ему навигатор на развязке у Пулковского. Разворачивал маршрут в объезд через Обводный в час пик. Один раз задержал его на Васильевском ровно настолько, чтобы он встал перед разводкой Дворцового с пассажиром на борту, и они простояли час десять, слушая, как ветер бьёт в машину, а пассажир тем временем писал жалобу. Ещё я научился нажимать «завершить поездку» досрочно, километра за два до адреса. Три раза за неделю — и аккаунт блокируют за мошенничество. Разблокировали через двадцать дней, после переписки с поддержкой.

К его сну я подобрался примерно тогда же.

Спал он в спальне, у стены, лицом к двери. Я стоял в дверном проёме. Первые месяцы просто стоял, и этого хватало, чтобы он просыпался в три ночи и лежал, глядя в тёмный прямоугольник, не понимая, почему ему так страшно смотреть в собственный коридор.

Потом я начал шептать, и это тоже пришло не сразу. Слов у мёртвых мало, и они даются тяжело. Я смог вытолкнуть из себя всего три, зато со временем отточил их до совершенства. Я наклонялся к его уху, ровно так, как он тогда наклонился надо мной, и говорил: ты не остановился.

По ночам он начал кричать. Алёна сначала обнимала его и говорила: тише, тише, это просто работа, ты устал. Потом стала спать на диване в зале, потому что вставать в семь на смену после двух ночных подъёмов невозможно. Потом отправила Соню на неделю к своей матери в Лугу, потом на месяц.

И вот тогда, в апреле двадцать пятого, я сделал то, о чём мне труднее всего писать.

В четыре двенадцать утра я взял его телефон, он лежал на подлокотнике на зарядке, и отправил Алёне сообщение. Тремя частями, потому что печатать я умел плохо, по одной букве, вытаскивая каждую как гвоздь из доски.

«я убил человека»

«на марата в 23 году»

«я не остановился»

Она прочитала это в семь утра в трамвае. Позвонила, он не смог ничего объяснить, потому что не помнил, чтобы писал, был уверен, что не писал, клялся, что не писал. Как это выглядит со стороны, объяснять не надо. Она собрала вещи, забрала Соню и уехала к матери, оттуда заявление на развод, потом опека, потом встречи по договорённости, которые сначала были каждые выходные, потом раз в месяц, потом сошли на нет, потому что мужчина, от которого пахнет перегаром и который спит в машине, — это не тот папа, с которым оставляют ребёнка.

Пить он начал в мае, аккуратно, как приличный человек: сначала пиво в машине после смены, на парковке, только чтобы не сразу домой в пустую квартиру. Потом не пиво. Потом уже не после смены. В августе его лишили прав. Машину он продал в декабре за долги по ипотеке, квартиру банк забрал в феврале. Дальше комната в коммуналке на Обводном, работа грузчиком на складе, потом без работы. И я рядом, всегда в паре метров. В той комнате была раковина, ржавая плита и матрас на полу, и каждую ночь я стоял над этим матрасом и говорил свои три слова.

Двенадцатого ноября он каждый год ездил на Марата. Покупал у метро гвоздики. Стоял у стены дома минут двадцать, курил и молчал. Один раз что-то сказал вслух, я не разобрал.

Я думал, он приходит проверить. Убедиться, что тихо, что никто ничего не нашёл, что место чистое. Я думал, он приходит любоваться.

В ту ночь я был особенно злой и сделал мелочь, о которой до сих пор не могу вспоминать спокойно: сдёрнул из-за козырька рисунок. Скрепка отогнулась, бумажка провалилась в щель между сиденьем и порогом, туда, где грязь и мусор. Он искал её потом с фонариком, полчаса, на морозе, и не нашёл. Потом сел за руль и минут десять сидел, упёршись лбом в руль. Я смотрел ему в затылок и думал: ну вот, теперь тебе примерно настолько же больно, насколько было мне в той луже.

Теперь про то, что случилось две недели назад.

У него сохранилась карта памяти от старого регистратора. Он вообще ничего не выбрасывал, у него была жестяная коробка из-под конфет, сначала в бардачке, а после продажи машины под матрасом: документы, страховки, чеки, фотография Сони в детском саду и эта карта. Я знал про неё давно, но запись почти три года не смотрел, потому что был уверен, что и так знаю, что там. Смотреть на собственное убийство мне казалось делом бессмысленным, вроде перечитывания приговора.

А потом мне понадобился звук. Я хотел выучить звук удара, чтобы шептать ему в ухо не три слова, а вот это: глухой удар и хруст. Мне казалось, это добьёт его окончательно, и тогда, может быть, всё как-то закончится и меня отпустит.

В ту ночь он вырубился на матрасе. Я вытаскивал из-под него коробку часа два, миллиметр за миллиметром. Открыл, вытолкнул карту. Регистратор он тоже не выбросил, тот валялся на подоконнике с треснувшим экраном. Загонял я карту в щель, наверное, до рассвета: у мёртвых нет пальцев, есть только упрямство.

Файл был один, помеченный, чтобы не перезаписался. 20231112_2247.

Улица Марата, вид от лобового стекла. Дождь, дворники на второй скорости, машина стоит на светофоре у Разъезжей. Из динамика радио «Дача», какая-то песня про рябину, и Дмитрий негромко подпевает. Загорается зелёный, машина трогается, впереди пешеходный переход, и в кадре появляюсь я. Спиной, в серой куртке, с пакетом из «Пятёрочки», иду через дорогу и смотрю в телефон. Идиот. Я даже не помнил, что смотрел в телефон.

И тут справа, из-за припаркованного фургона, вылетает чёрный внедорожник. По встречке, в объезд пробки, очень быстро.

Дальше три секунды, которые я теперь буду помнить всегда.

Удар я всё-таки услышал, и он оказался вовсе не глухой, а высокий и короткий, как будто лопнула лампочка. Потом визг тормозов, но не внедорожника: тот даже не притормозил, вильнул и ушёл вперёд, вниз, к Лиговскому, и в кадре остались его красные огни, уезжающие в дождь. Тормозил Дмитрий, и встал он так, что регистратор дёрнулся и картинка поплыла. А потом его голос. Совсем не тот вежливый голос, которым он говорил «пристегнитесь, пожалуйста», а ободранный:

— Бля. Бля, нет, нет, нет...

Хлопок двери. Дальше только звук: дождь по капоту, очень громко, как по железному ведру. Тот самый звук, который был у меня в голове, когда я умирал, и который я считал последним, что слышал в жизни. Оказалось, я слышал ещё вот это:

— Скорая! Марата, Марата, у Разъезжей, человека сбили! Чёрный «Крузак», без номеров, ушёл на Лиговский! Быстрее, он дышит ещё, он дышит!

И потом тише, уже не в телефон, а вниз, мне:

— Э, э, брат. Смотри на меня. Смотри на меня, слышишь? Не закрывай глаза. Как тебя зовут? Не спи, вот так, молодец, смотри на меня. Сейчас приедут. Сейчас, миленький, потерпи, сейчас...

Куртку он с себя снял и подложил мне под голову. На записи этого не видно, но я знаю, что так и было, потому что дальше, когда он на трясущихся ногах вернулся в машину, он был в одной футболке, и колотило его так, что он с третьего раза не смог попасть ключом в замок зажигания. Он сидел за рулём, мокрый, в чужой крови, и ревел в голос и повторял куда-то в пустоту, что не успел, не успел, господи, не успел.

Запись идёт ещё восемнадцать минут, и он никуда не уезжает. Дождался скорую, потом ГАИ, потом давал показания под дождём, вон его силуэт в углу кадра, руки в стороны, показывает, как выехал «Крузак».

Он держал меня за руку, пока я умирал, и был последним человеком, который меня коснулся. И единственным, кто пытался помочь.

Вернусь к правилам, которые я перечислял в начале, потому что про привязку я соврал, сам того не зная.

Цепляемся мы не к тому, кто нас убил. Мне никто ничего не объяснял, я решил сам, потому что так было проще, и потому что мёртвые в первые часы очень тупые, а дальше уже поздно, дальше ты на этой глупости успел всё построить. А правило другое: цепляемся к последнему живому, который был рядом. К тому, кто держал, к тёплой руке в последней секунде. И придумано это, если вдуматься, не для мести. Мне дали побыть рядом с единственным человеком в этом городе, который не проехал мимо, а я два года и десять месяцев просидел у него за спиной, обучаясь портить ему жизнь.

Тот, кто меня убил, до сих пор жив. Его не нашли, номеров не было. Он, наверное, давно забыл, что двенадцатого ноября двадцать третьего года кого-то сбил на Марата. Он хорошо спит. У него, наверное, дети, отпуск, всё в порядке. А человек, который в ноябрьский дождь снял с себя куртку и подложил мне под голову, живёт в комнате на Обводном, без дочери, без прав, без работы, и просыпается в три ночи от шёпота, который я своими руками поставил ему в голову. Это сделал не убийца, это сделал я.

Двадцать девятого августа он поднялся на крышу парковки у торгового центра, той самой, где раньше ел бургеры между заказами. Восемь этажей, и сетка с юго-восточной стороны порвана, он это знал.

Я, конечно, был рядом, я всегда рядом. И я пытался ему сказать. Впервые за всё время мне понадобилось сказать что-то другое, и оказалось, что я не умею. Два года и десять месяцев я тренировал одну связку, как боксёр один удар. Я тянулся к его уху, я собирал себя в слово «прости», а выходило то, что выходит:

— Ты не остановился.

Он услышал. Стоял у сетки, услышал и сказал вслух, спокойно и устало:

— Знаю.

Тогда я сделал то, что умею: полез в электронику. Телефон у него был в заднем кармане, почти сдохший. Я нашёл в памяти голосовое от Сони, годовой давности, восемь секунд, она там торопливо и невнятно говорит: «Пап, а можно я тебе потом перезвоню, я на музыке», и хихикает, и кто-то на фоне играет гаммы. Я включил на полную громкость.

Он не обернулся. Он очень долго стоял, держась за сетку, и слушал, как я гоняю эти восемь секунд по кругу, раз двадцать, тридцать, сорок, потому что больше я всё равно ничего не мог. Потом сел на бетон, спиной к парапету, и заплакал так же, как тогда в машине. И спустился. Это единственное, что я сделал за три года, за что мне не стыдно.

Сейчас он в Мариинской, увезли шестого сентября. Печень, и не только печень, я слышал, как врач в коридоре сказал слово, которое я писать не буду. Он лежит в четырёхместной палате у окна, я стою рядом, потому что иначе не могу, и молчу, потому что боюсь открыть рот. Соня приезжала один раз, с бабушкой, на полчаса. Он не мог говорить, только держал её за руку. Она нарисовала ему в блокноте машину без окон и человека с квадратными руками и не помнит, что уже рисовала такое.

Поводок тает. Чувствуется это примерно как ослабевающая хватка: ещё держит, но уже не в полную силу. Когда он умрёт, меня отпустит, и мне понадобится новый якорь. Я этого не хочу, но выбирать тут не приходится ни мне, ни кому-то ещё. Правило одно: последний живой, кто был рядом, последний, кто коснулся. Собственно, ради этого мне и нужны были одиннадцать процентов.

Такси, в котором забыли телефон, стоит во дворе на Обводном, между мусорными баками и старыми гаражами. Водитель спит на переднем сиденье, сменщик приедет в шесть. Телефон нашли утром, вернее, я вытолкнул его из-под сиденья, чтобы нашли, и теперь он лежит в бардачке, в пакете, с наклейкой «находка». Через несколько часов кто-то за ним приедет. Может, хозяйка, может, кто-то из парка.

Три процента.

Дмитрий, если ты как-то это прочитаешь, знай: тебя не за что прощать. Это ты прости меня.