Оглашенный⁠⁠

Часть первая Оглашенный

Часть вторая Оглашенный

Часть третья

Оглашенный в подполе во всё время разговора сжимал чёрную железяку. Она пропорола кожу, вонзилась в мышцу. Но смертник не чувствовал боли в руке. Волны нестерпимой муки расходились от покорёженных висков и проникали к сердцу. Кости трещали так, точно становились на место. Оглашенный не знал, что это в его покалеченном теле зарождается сознание. И оно обязательно притащит за собой не менее болезненные память и чувства.

Оглашенный выхлебал полную горсть своей же крови, утёрся мешковиной. И когда откинулась крышка подпола и в слабом свете керосинки появилась рожа Изотыча, смертник широко и бессмысленно улыбнулся. Потом сел в свой угол и застыл до утра. Он мог бы легко убить во сне двух извергов — Чахотку и её отца. Но что делать после, не знал. Поэтому расплылся в улыбке, когда молодка сказала ему:

— Мы идём по следам такого же, как ты. Идём долго, три месяца. Ищем то, что он спрятал в земле. То есть ты ищешь. Убиваем всех, кто помешает. Потом ты станешь свободным — умрёшь.

Оглашенный улыбнулся ещё шире.

Чахотка потребовала:

— Батюшка, дай мне юкагирский нож.

Изотыч побледнел, но покопался в своём сундучке и вытащил дряхлую от времени тряпицу, однако вышитую яркими нитями. Спросил:

— Что ты хочешь сделать, Катя?

Чахотка ответила:

— Сейчас увидишь.

Она скинула одежду и вышла на улицу. Отец бросился за ней, а оглашенный приник к окну.

Чахотка, утопая по грудь в снегу, спустилась с холма, на котором стояло зимовье отца, и принялась полосовать себя ножом. Обмазалась кровью и багровыми ладонями прикоснулась к деревьям. Потом поднялась к избе, пятная снег красными горошинами, прошла в лес по другую сторону зимовья. Там, наверное, повторилось то же самое.

Внезапно снизу донеслось: «Батюшка, тащи кирку!» Со стороны леса отозвалось нечто вроде эха: «Батюшка, тащи кирку!» И эта просьба пошла метаться по лесу, такая живая, будто крикнула сама Чахотка.

— Это нам время поможет выиграть. Хотела бы я посмотреть, как блатные станут по лесу блудить, — сказала молодка.

— Отдай нож, — потребовал Изотыч.

— Испугался, что я им себе горло вспорю и после смерти буду шастать по белу свету? К дорогому батюшке каждую ночь заходить? Не бойся, не будет этого. Нож верну. Но попозже. Или сам в лесу найдёшь, где меня порешат, — глумливо ответила Чахотка.

Изотыч только рукой махнул, но потом добавил со слезой:

— Блатные же с меня кожу полосами снимать будут, если твой голос рядом с зимовьем услышат. Тебе меня не жалко, дочь?..

— Ты сам меня учил: нет слов «жалко» и «больно». Есть только одно — «нужно». Да ладно тебе, блатные ещё те дурни, не доберутся до зимовья. На крайняк в ИТЛ сообщишь, что вскоре здесь блатовьё появится. Их встретят и примут. Выкрутишься, не впервой.

***

Когда сосны стали царапать чёрными вершинами чудной красоты мартовский закат, оглашенный и хозяйка покинули избу Изотыча. Он не вышел их проводить. Идти по схватившемуся ледком насту было сложно, охотничьи лыжи разъезжались, даже не смотря на подбивку — олений камус. А вот днём, когда солнце растопит наст, придётся ещё и отряхивать комья липкого снега. Оглашенный понял замысел хозяйки — передвигаться только ночью. Похоже, что и у неё зрение было не совсем человечье. А вот дыхалка гнилая, словно у столетней старухи, со свистами и стонами. Чахотка то и дело останавливалась, сгибаясь от надсадного кашля. Ещё не наступило утро, время, когда самый мороз и лёгкий ход, Чахотка вытащила из-за пояса, охватывавшего полушубок, топор и рубанула по дереву. Оглашенный тотчас повиновался её желаниям: вытоптал в снегу площадку для костра, нарубил тонких веток на растопку, небольшой ствол — на дрова, изготовил рогатки и приладил жердь для чайника. Пока в нём топился крупнозернистый снег, почему-то пахнувший весной, развязал тюк с палаткой и положил его на снег — садись, хозяйка. И лишь спустя время заметил, что Чахотка, рассасывающая замёрзший собачий жир, смотрит на него исподлобья. И взгляд её враждебен, даже жесток. Так смотрят на разоблачённого предателя.

— Я тебе не велела стелить брезент, — сказала Чахотка.

В предутренних сумерках её серые глаза казались чёрными стекляшками.

Оглашенный лишь расплылся в очередной улыбке. Он предчувствовал другие испытания от хозяйки, которая уже не могла доверять ему. Чахотка вытащила из своего мешка с провизией круглую лепешку, с трудом разломила её, наколола обе части на палочки и стала поджаривать на костре. Запах горелого масла и подпечённой корочки вскружил оглашенному голову. Он ощутил, что в желудке проснулся голод и принялся жечь и плавить всё его нутро. Заработали слюнные железы, и оглашенный еле поймал момент, когда хозяйка на секунду отвлеклась на лепёшки. Он сглотнул тягучую голодную слюну.

А Чахотка ласково спросила:

— Хочешь хлебца?

И протянула ему прутик. Но смертник уставился на неё оловянным взглядом и навесил прежнюю улыбку.

Второе испытание было пройдёно. Но оглашенный знал: хозяйка всё время держит руку на древке топора. Несмотря на это, не шарахался от Чахотки, когда она оказывалась за его спиной. В голове смертника какой-то голос постоянно нашёптывал ему:

— Не бойся. Ты нужен хозяйке. Она без тебя никто. Ищи…

Путники обошли заимку в три дома с сараями. Собаки было подняли лай, но быстро замолчали. Кто-то вышел на заснеженный двор, но по непонятной причине поглядел совсем в другую сторону, заслонившись рукавом от солнца.

Хозяйке снова стало плохо, да так, что она повалилась на снег, свернувшись калачиком. Оглашенный сам вытащил из её заплечного мешка жестянку с жиром и подал ей. И опять удостоился злого, змеиного шипения:

— Я тебя не просила.

Она провалялась на снегу, пока зимнее солнце не скрылось за кронами сосен. Поднялась, сняла ружьё, щёлкнула затвором и сказала:

— Иди впереди, оглашенный. Или ты кто-то другой? И помни: тебе пути назад нет.

К ночи ударил совсем не мартовский морозец. Чахотку кидало из стороны в сторону, но её руки, казалось, были сделаны из железа. Дуло было постоянно направлено в спину оглашенного. Смертник дал себе зарок больше не вызывать подозрений, что бы ни случилось. Но всё же нарушил его. Ему тоже нужна была эта преступница.

За спиной послышалось мягкое падение тела и выстрел. На голову оглашенного посыпались сбитые ветки сосны. Он повернулся и увидел, что Чахотка валяется на снегу без сознания, а ремень ружья сполз с её плеча. Покачал головой и отправился осматривать деревья. Наверное, близко была река, потому что очень скоро на глаза попалась ива. Оглашенный вытащил из ножен Чахотки нож и настрогал в котелок ивовой коры. Собрал костерок, засыпал кору снегом и сварил крепкий отвар. Сунул хозяйский нож на место, отлил целебное варево в кружку и, дуя на ложку, стал вливать его в оскаленный рот болящей. Он вспоминал: «Когда-то в другой жизни старенькая добрая женщина ивой все хвори снимала: и лихорадку, и боль, и перебои в сердце, и нагноение по всем частям тела. Туберкулёзнице ива что мёртвому припарка, но, может, Чахотке полегчает».

Он очень удивился, что так и произошло. Хозяйка задышала уже без стонов и всхлипов в грудной клетке. А вскоре пришла в себя. Ещё не открыв глаза, ощупала ружьё, топор, нож. Пошарила у себя за пазухой. Оглашенный помог ей усесться. Чахотка долго вглядывалась в его лицо, застывшее с тупой неизменной улыбкой, а потом еле прошептала:

— Я всё… равно… тебя убью…

Над ней под искристыми звёздами и выплывающей маслянисто-жёлтой луной стоял огромный худой человек. И в его глазах не было смысла. И в улыбке почти чёрных губ, обнажавших крупные зубы, тоже не было смысла. Чахотка почему-то скривилась, словно захотела заплакать, но быстро справилась со своей слабостью. Она не перестала вести оглашенного под прицелом, но хотя бы заговорила со смертником.

— Тут протекает Мшанка. Паршивая, мелкая речонка. Но здесь, под крутым берегом, омут. В девках я с подружками туда ныряла. Страшно было, когда под тёплой водой тебя будто холодными руками ухватят и куда-то поволокут. Зато весело потом на берег выбраться. Подружка моя, Олька, однажды не выплыла. Только руки над водой вскинула и крикнула что-то. Я ей не помогла, за себя испугалась. Зато сейчас я её подниму. И ты рядом стой, — велела Чахотка.

Она первой съехала по берегу на снежные заносы тёмного льда. Оглашенный скользнул за ней. Чахотка снова разделась до рубахи, вытащила из одежды нож, который раньше назвала юкагирским, и вспорола себе запястье. Заливая кровью круг на чистом от снега льду, запела песню, которую оглашенный слышал на заимке раньше… когда ещё не был смертником.

Через некоторое время в темноте подо льдом что-то изменилось, вроде как поднялась со дна тина. И из этой тины показался детский скелетик.

— Покажи мне, Ольга, куда пошла такая же нелюдь, как вот этот?

И Чахотка указала на оглашенного. Скелетик стал опускаться вниз, в свой мир смертного покоя. Однако кости, теряя фаланги пальцев, которые, отломившись, тонули в мути, указали вперёд. Скоро лёд стал прежним.

Чахотка стала одеваться, приговаривая: «Вот и ладненько. Негодной ты была подругой, Олька, трусливой и трепливой. Но спасибо и на этом». Хозяйка прикрикнула на оглашенного: «Чего встал-то? Вперёд, к лесу пошли!» Оглашенный молча повернул в противоположную сторону. Хозяйка взгрела его киркой, заорала, что пристрелит тут же. А потом замолчала, двинулась следом.

— Ты считаешь, что Ольга обманула меня? Сохранила обиду, что я ей не помогла и даже никому не сказала, где она нашла свою смерть?

Оглашенный шагал к замерзшему болоту со стеблями обледеневшего рогоза. Он ещё не был в силах хоть что-то сказать хозяйке. Смертник оглядел болото, склонился над крупной кочкой. Взял из рук хозяйки кирку и ударил. Сталь отлетела от кочки, как от камня.

— Идиот, лом возьми. Снизу бей, — посоветовала Чахотка.

Оглашенный долбил и долбил кочку, без усталости и перерыва. Чахотка потеряла терпение, из её рта посыпались такие слова, которые не всегда услышишь от мужчины, не то что от женщины. Наконец лом ударил в камень. Оглашенный вывернул его. В гнезде, образованном камнем, оказалась мешковина, а в ней — кожаный мешок. Смертник отошёл подальше, чтобы хозяйка насладилась находкой. А она громким шёпотом восторгалась:

— Отборный шлих! Без песка, только чешуйки и мелкие самородки. Глянь, остолоп, а это-то каков! Сантиметров пять! Ну, молодец Чича… Или не Чича… Нам ведь не узнать, чья это нычка.

Оглашенного совершенно не интересовал схрон наворованного у государства металла. В голове у него крутились обрывки событий, которые привели его в дом Изотыча и Чахотки. А она вошла в раж. Признавая превосходство оглашенного в деле поиска, заставляла бороздить снежные просторы вокруг Мшанки. А сама теряла разум и силы. Её глаза ввалились, щёки зажглись кирпично-красным румянцем. После приступов кашля она сплёвывала на снег красные сгустки. А однажды вечером не смогла подняться с брезента и спросила кого-то: «Это конец?»

Оглашенный нашёл вытаявшие из-под снега кустики брусники, надрал коры ивы и целыми днями грел в кострах камни, которыми обкладывал больную на ночь. Каждое утро он пытался отойти от их логова на поиски схронов и возвращался на просьбу, с каждым разом всё более жалобную — «останься». У них было уже четыре схрона из шести, но Чахотка почему-то не гнала его на поиски других. Взамен его заботы она рассказывала ему забавные истории о себе.

— А ты знаешь, что меня чахоткой маманя наградила? Она была вольнонаёмной. Отец и не подозревал, что она беременная. Однажды явился с дежурства, а дома среди красных простыней кусок мяса. А жены нет. Мясо пищит, ручки-ножки трясутся. На седьмом месяце я родилась, в отцовской шапке жила. Зэчка-юкагирка меня горячими бутылочками отогревала. Мамку свою больше не увидела. Отец в погоню бросился. Может, не нашёл, может, грохнул.

— Я три месяца протянула на козьем молоке, подыхать стала. Юкагирка отцу сказала: каждый вечер давай ей по половине ложки крови любого животного, которого сам убьёшь. И к году я так оправилась, что полуслепая юкагирка за мной уследить не могла. С трёх лет сама в лесу гуляла. Отец драл ремнём, а я всё равно убегала. А когда батя отдал меня в садик круглосуточный, болезнь вернулась. Так и живу теперь: не то на этом свете, не то на том.

— Я по сути своей охотница. Риск уважаю. Мне дармового счастья, свободы, или любви там, или фарту не нужно. Лишь то, что сама взять смогу. Знаешь, сколько раз из-за меня мужики голову теряли? Золото-бриллианты обещали? Даже стрелялись. А мне нужен такой, за которого я сама в руки ружьё возьму и на смерть пойду.

Больная отвлекалась, восхищаясь собой, и не замечала, что оглашенный стоял возле неё без обычной улыбки. Он думал: «А где же другие люди в твоём мире, охотница? И многое ли ты взяла к своим двадцати пяти-тридцати годам?» Нельзя сказать, что оглашенный ненавидел свою хозяйку. Он понимал: Чахотка ни ему, ни другим не нужна.

А суть натуры человека, по-видимому, отражается и на его судьбе. Однажды хозяйки не стало по-северному банально и просто. На стоянку искателей схронов вышел медведь-шатун. Он уже дважды попробовал человечины, но не насытился: спрятанные останки растащили росомахи, волки и лисы-воровки. И чутьё гнало его дальше — туда, где таскаются по земле те, за кем съеденные охотились.

Оглашенный в это время был в отлучке, потому что требовалось найти ещё две «Чичины нычки». Чахотка не хотела его отпускать, говорила, что с бати и с Георгиевича и того, что есть, достаточно. Увещевала тем, что попробует выпрямить его голову. И убивать не станет. Это она так просто, по злобе говорила. Смотрела на него глазами, которые из серых стали голубыми, как мартовское небо. Оглашенный уже научился произносить кое-какие слова. Но сказать Чахотке в ответ, что ворованное следует возвращать сполна, не захотел. Зачем лишний раз казнить умирающую, которая тешит себя мнимым превосходством над всеми людьми?

— Оглашенный… — позвала его напоследок Чахотка.

Он остановился, но не обернулся.

— Ты добрый, оглашенный.

Это были последние Чахоткины слова.

В тот раз пришлось два раза разбрасывать бурелом. И золота в каждом кожаном мешке было меньше. Зато в последнем он нашёл наконец отгадку, чем была чёрная загогулина. Зубом головы с мужской кулак величиной. Эта башка тоже была покрыта чёрным матовым лаком. Страшной, как смертный грех: с покатым лбом, крохотными глазами в опухших веках, с громадной пастью с торчавшими из неё зубами. Оглашенный вставил обломок, но он не захотел держаться на месте. Пришлось всю голову обмотать шнурком.

Оглашенный заторопился назад, в логово. Он решил показать башку Чахотке. Она точно должна знать кое-что про эту голову.

Но на подходе к стоянке возле сосны, выросшей между двух камней, с наветренной стороны ноздри резанул запах зверя. А ещё крови. Медведь уволок куда-то тело несчастной Кати. Ясное дело, проквасит под ветками и сожрёт. Оглашенному было некогда отыскивать и собирать воедино тело погибшей. А вот юкагирский нож, которым Чахотка обороняла свою жизнь, он поднял.

До Бодайбо два дня пути. А там ему предстоит завершить первую часть пути, начатого в декабре тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.

***

В начале апреля в Первое отделение милиции города Бодайбо, расположенное около центрального рынка, вошёл высокий, очень худой человек с изуродованным, как бы перекошенным лицом. На нём было старенькое, но ещё приличное пальто. А в руках он держал фанерный ящик. В таких на почте отправляют посылки. Народу было много, все шумели, то жалуясь на кражи или обидчиков, то выясняя, кто за кем занимал очередь. Мужчина спросил крайнего и встал у стены, но ящик из рук не выпустил. Лавки-то были все заняты. Потом он от скуки принялся читать объявления на стенах, долго простоял перед стендом «Внимание! Розыск!» Кто-нибудь внимательный заметил бы, что мужчину очень заинтересовал снимок разыскиваемого в милицейской форме.

Дежурный за стеклом, молоденький лейтенант, сердито и нетерпеливо принимал заявления от потерпевших. Кого-то отправлял переписывать их, с кем-то просто беседовал, а потом выпроваживал, кому-то указывал на список работников с часами личного приёма. А мужчина с ящиком послонялся по маленькому отделению, постоял то у одной стены, то у другой. Но так ни с кем из публики и не заговорил. Через два часа подошла его очередь. Он поставил перед дежурным лейтенантом ящик, загородив своё лицо, и сказал тихо, гнусавя и неправильно произнося слова:

— Хочу сдать золото, наворованное на прииске Артёмовском.

Лейтенантик открыл было рот, чтобы назвать другое ведомство, но снял телефонную трубку со словами: «Подождите минуточку». Однако странное дело, телефон не работал, сколько ни пытался лейтенант нажать пальцем на рычажок. Тогда он сказал:

— Не уходите, сейчас я приду с начальством.

Закрыл окошко и бросился из дежурки по коридору.

Когда появилось несколько милиционеров разных чинов, мужчины уже в приёмной не было. А на стене вокруг резиновой нашлёпки с телефонной разводкой торчали обрезанные провода.

— Тревожную кнопку нужно было нажимать, идиот! — вызверился человек с полковничьими погонами.

Лейтенант покраснел, как нашкодивший мальчика, опустил глаза и прикусил губу.

А у мужчины в старом, но приличном пальто было ещё много дел. Он купил в кассе билет на автобус, чтобы потом пассажирским поездом отправиться на запад. Ему нужно было срочно попасть на станцию Вирга. А затем найти заимку, опустевшую после ареста хозяина. Проверить, уцелели ли документы на имя Лузгина Тимофея Алексеевича под досками в чулане. Если постарались серые лесные разбойницы, то следовало подумать о новых бумагах, с которыми можно двинуться на север. Ведь именно туда откочевал с началом весны маленький народ юкагиров. Перед ним у Лузгина должок: нужно было вернуть страшненькую голову их божка, крашенную в чёрный цвет. И ритуальный нож, рукоятку которого украшала такая же голова, только совсем маленькая.

А уж потом… Если повезёт, хорошо было бы узнать о судьбе ребятишек, которых бросила кукушка-мать в поезде. Если удастся найти хоть одного и помочь чем-нибудь, то мужчина сможет возразить Сиплому, что он не такой, как уголовник, который постоянно являлся ему в снах. Лузгин — добрый человек.