Оглашенный⁠⁠

Первая часть Оглашенный

Вторая часть

Третья часть Оглашенный

Лузгин подумал, что это бред умирающего. И все его последние решения были абсолютно зряшными. А ещё за это не миновать ему взыскания или чего-то похуже.

— Режь… фарт это… — на грани слышимости из-за стука колёс сказал Сиплый.

Это были последние слова несчастного. Лузгин обхватил голову руками. Пожалуй, бедолаге повезло больше, чем ему самому. В конце концов, он столько уже наломал дров — приказ не выполнил, сведения о пассажирах не собрал, полномочия превысил, что терять уже нечего. Старлей вытащил нож из мешка, сдёрнул пиджак с тела, разрезал нательное бельё, какой-то жилет, натянутый на голое тело, и обнажил подмышку усопшего. К своему удивлению, обнаружил вшитый под кожу предмет, на ощупь похожий на патрон, только гораздо тоньше. Может, и вправду вскрыть мертвеца? Конечно, такое действие не оправдаешь перед куратором и руководством. Но ведь не зря покойник ради мести Таче настаивал на нём.

Через минуту в руке Лузгина оказалась металлическая трубка. Он отколупнул её крышку и вытряхнул на окровавленную ладонь свёрток папиросной бумаги. Это точно была карта! Только без названия пунктов, вроде чертежа. Капитан вытер руки о рубаху, чтобы не заляпать её ещё больше. Разобраться в каракулях он, конечно же, не смог. Тогда принялся за тщательный обыск вещей погибшего. А Сиплый-то оказался не простым старателем, который отправлялся на севера за удачей! В жилет были вшиты немаленькие деньги и письмо, в котором, кроме имён, ничего не было. Оперуполномоченный старший лейтенант Лузгин Тимофей Алексеевич прочёл их и понял, что летит кувырком в бездну, похлеще адовой.

Что он мог сделать сейчас? Для начала избавиться от тела преступника, вора, расхитителя богатств недр, принадлежавших народу, хотя и по-человечески доверившегося Лузгину. Он не забудет обещание, данное мертвецу, — при случае найдёт Тачу. Задержит, допросит и закроет. Да ещё шепнёт сидельцам, что тот завалил Сиплого во время побега. Такое не прощается, удавка, несчастный случай или заточка предателю гарантированы. Потом попытается раствориться в огромном пространстве страны, чтобы выполнить свой долг, сохраняя верность присяге. А для этого ему нужно не попасть в жернова двух государственных систем — Министерств Государственной безопасности и Внутренних дел. Можно, конечно, ничего не делать, просто сдать материалы куда следует. Но тогда он покойник. Уж слишком важные лица упомянуты в письме. Никто не поверит отговорке, что старлей не ознакомился с ним. Можно провести своё расследование. И всё равно он окажется покойником. Из таких переделок живыми не выбираются. Лузгин выбрал второе. Он снял с шеи мертвеца странный талисман на толстом шнурке — чёрный корявый кусок металла, напоминавший коготь. И сбросил Сиплого на насыпь. Дождался момента и выбросился из вагона сам.

***

Лузгин не мог осознать, сколько времени он ничком провалялся в глубоком овраге, над которым возвышалась железнодорожная насыпь. Прийти в себя помогли вороны. Они начали ссориться из-за поживы — неподвижного тела. А потом самые смелые вспрыгнули на окровавленную телогрейку. У старлея не было возможности отогнать их взмахами рук, всё тело неимоверно болело. Он просто перевернулся на спину. И вороньё как ветром сдуло. Птицы долетели до близкого леса и принялись жаловаться на неудачу. А когда капитан собрался с силами и встал на четвереньки, вороны исчезли в лесу, будто их и не бывало.

Во время падения улетели куда-то оба валенка; чтобы найти сапоги и мешок, Лузгину пришлось поползать вдоль путей. Когда он нашарил в сугробе залубеневшие кирзачи, то даже прослезился, потому что в подмётку были вшиты его настоящие документы: паспорт, удостоверение уполномоченного и приказ. Мешок отыскался неподалёку.

Лузгин решил двинуться к лесочку на краю громадного поля. Лес — это шанс выжить в трескучий мороз. Это возможность наткнуться на зимовье или заимку. Ни в городе, ни в деревне ему лучше не появляться.

Сосны встретили его шумом в ветвях. Это покушавшиеся на него вороны уже угнездились на ночлег, но по какой-то причине сорвались искать другое место. Лузгину тогда и в голову не пришло, что этот факт начинает новый этап в его отношениях с животным миром. Голова была занята другим: успел ли он сунуть свою кружку в мешок в самом начале кипиша в вагоне. Если нет — прощай, единственная возможность обогреться вскипячённой на костерке снеговой водой. Капитан заметил, что совсем рядом горбатится сугробами заброшенный санный путь. И зашагал по нему, почти теряя сознание от мучительной боли.

Уже по темну он услышал хриплый от ненависти лай. Это удача! Рядом жильё, а в нём люди. Если б оно было пустым, хозяева увели бы пса. Уж в зимовье-то ему дадут отлежаться и согреться. Собака гавкнула ещё несколько раз, но уже тише. А потом, видимо, забилась в будку или под телегу. Послышался басовитый голос:

— Эй, Серко! Куда подевался, пустобрёх, язви тя в дурную башку! Кого почуял? Кто здесь?

— Это я, путник. Ограбили в поезде да на полном ходу выбросили… Зашибся я. Помоги, прошу, помоги, добрый человек! — попытался крикнуть Лузгин, но звук, казалось, потерялся в густых соснах.

— Нету здесь помощи! И в дом не пущу. Сначала все говорят — ограбили. А потом, глядишь, варнак-разбойник тебя самого порешить хочет.

Старлей в плотных зимних сумерках разглядел тусклый свет лампы-керосинки в окне маленькой избушки, здоровенного седобородого мужика с ружьём, направленным в темноту. От отчаяния, боли и изнеможения Лузгин покачнулся, сделал шаг сторону и упал бы в снег, если б не ухватился за ствол сосны. Дуло ружья тотчас переместилось в его сторону, хотя мужик не мог видеть капитана. «У этого бирюка феноменальный слух и реакция», — подумал Лузгин и сполз по сосне в снег.

Очнулся он от безжалостного пинка в бок. Ружьё было по-прежнему наставлено на него.

— Так ты это… и впрямь ограбленный и зашибленный. Но такое дело… избушка у меня махонькая, а я гостей сегодня жду. Могу в чулан матрасов да старых перин накидать, ночуй, так уж и быть. Но чулан не протапливается. Так что сам выбирай: костерок в лесу или лежанка в чулане. Ну, что думаешь?

— Чулан… — еле слышно выдохнул капитан.

— Тогда поднимайся да ступай. У меня тут лакеев нет под локоток поддерживать.

Так они и двинулись к зимовью: спотыкающийся старлей, а за ним — мужик с ружьём, который вертел головой, всматриваясь во тьму, и к чему-то прислушался.

Лузгин повалился на старый матрас, закрытый половиком, из которого торчали нитки, и тотчас уснул. Не увидел, как седобородый навалил на него две пыльные перины. Проснулся внезапно, сразу, будто и не смыкал глаз. Выл Серко, тоскливо и пронзительно. А в избе шептались голоса. Старлей, кривясь и закусывая губу от боли, приподнялся, стал шарить по стенам чулана. Одна была из кругляка, без окна. Другая — из досок, без старания подогнанных друг к другу. Старлей знал, что такие помещения пристраивают в небольших избах, чтобы складывать в всякую не особо важную утварь или ночевать там летом. В щелястой стене, отделяющей чулан от кухни, Лузгин нашёл зазор и попытался расколупать его, но только ободрал ноготь.

Сунув кровоточащий палец в рот, Лузгин стал смотреть в крохотную щёлку. Видны был только свет из избы да край выцветшего салопа.

— Ну, здравствуй, доча. Долго ж ты до батьки ехала…

— Могла бы и дольше, ведь на всю семёрку присела.

— Вовремя, доча, прибыла, вовремя. Без тебя с Петром у нас тут всё не по чину. Петька-то где? Сколь ему досталось?

— Деревянный макинтош ему достался, батюшка…

Лузгин знал, что этот макинтош означает на фене гроб для расстрелянных или просто смерть. Отец беглой преступницы отреагировал философски:

— Ох ты… Но ничё, его мы все в своё время примерим. Сама-то как? Дыхалку по-прежнему ломит? Слышь, как мой Серко надрывается? Видать, почуял что-то… Умный, зараза, помесь от того волка, шкура которого на седло для твоего коня пошла.

— Давай, батя, о главном. Меня ведь с самого байдана вели. С двух сторон. Погань краснопёрая и блатные. Ушла через мокруху. Я вот чё думаю, батя. Без оглашенных мне не справиться. А их ты должен найти.

— Поищу, чё… Один у меня в чулане дрыхнет. То ли с поезда сбросили, то ли сам выпрыгнул. Сойдёт для почина?

Женский голос уже не шёпотом поинтересовался:

— Старик седой? Кахыкает каждую минуту? А глаз у него желтый, волчий.

— Да не, Катя. Молодой, только покоцанный.

— Пойдёт.

— Да и нам нужно идти, доча… Серко заждался. Сала натопим, я ведь его кормил от пуза. Станешь принимать не по ложке, а по две. Будет тебе здоровье, кровиночка моя…

«Ага, — подумал капитан. — Так Чахотка — это баба, а не мужик. А ведь все считали по-другому».

У Лузгина выступили слёзы на глазах. Животных, особенно собак, он любил. Старлей закусил кулак. Нужно стерпеть. Вырвать из сердца дорогое, заполнить его болью, чтобы победить зло. Если удастся потянуть за эту ниточку, которая обнаружилась в зимовье, можно выйти на расхитителей золота с приисков.

С ним творилось что-то странное. Он слышал всё: и полные фальши ласковые слова, и подманивание, и звуки борьбы, и тонкий визг, с которым собачья душа унеслась в ночное небо. Затем весь дом наполнил тошнотворный запах. Отец и дочь готовили снадобье, перебрасываясь отрывочными фразами. А потом жрали жареное мясо и пили самогон.

Итак, что Лузгин узнал о преступнице? Она не досидела свой срок, подалась на прииски. Скорее всего, похитила ребятишек — кто заподозрит в многодетной матери воровку золотых запасов страны? Она прекрасно понимала, что за ней следит уголовный розыск и на каждом шагу преследуют враги-конкуренты. Убила проводницу неподалёку от места, где жил её отец, и сбежала. Мотю и Тачу наверняка повязали, Сиплый умер. И сейчас ей требуется какой-то оглашенный, чтобы творить своё чёрное дело дальше. Значит, Лузгину судьба стать этим оглашенным. И он готов принять её.

Отец с дочерью затянули странные песни. Их хмельные голоса сплетались в жуткий мотив, от которого хотелось удавиться. А слова на неизвестном языке, полные гортанных звуков, вызывали ярость. В одно и то же время пение казалось ядом, сворачивавшим внутренности в болезненный ком, и неким подобием алкоголя — чем больше пьёшь, тем больше хочется.

Лузгин сначала покачивался, как заворожённый, а потом опомнился. У него есть важня улика — карта, собственные документы. Их нужно спрятать. Сначала он разрезал просмоленный шпагат на подошве сапога, вынул документы, а вместо них засунул деньги. Потом, приметив короткий ломик, попытался поднять половицу в углу чулана. Под нею обнаружилась рыхлая земля вперемешку с крохотными обрывками ткани и бумаги. Понятно, поработали крысы… Вечно голодные, злющие серые лесные крысы. Если убивать такую, она до последнего вздоха будет кидаться на врага. Ладно, чего уж там. Он же решил для себя, что не останется живым после схватки с преступниками. И документы ему ни к чему.

А вот куда поместить цилиндр с картой? Разве что постараться запомнить её, а металл сунуть в груду железок. И тут Лузгина словно шибануло током. Запомнить? Это в кромешной тьме, с тонким лучиком света из щели в стене? Он сошёл с ума… Или реально мог видеть без света — распорол подошву, поднял половицу, увидел следы жизни крыс! Откуда это у него? Он сильный, хорошо выученный опер. Там, где другой помрёт, Лузгин выживет. Но сейчас он в ужасе от загадки его зрения и ощущений. Может, таким его сделал талисман Сиплого? Старлей обломком ножа поцарапал чёрную матовую поверхность. Под лезвием блеснула жёлтая полоска. Лузгин прикусил обломок, как он раньше думал, железа. Да это же простое золото, для маскировки покрытое каким-то средством! Нет уж, поистине чудесные свойства золото человеку дать не может. Оно сделает его богатым, могущественным. Но не видящим в темноте и не воспринимающим того, что доступно только зверям да птицам! А если ещё вспомнить поведение ворон, бедняги Серко…

Тут Лузгин услышал падение большой бутыли, движение табурета и пьяный голос Кати-Чахотки:

— Иди, батюшка, готовь гостю баньку…

И Старлей повалился навзничь, лихорадочно заглатывая папиросную бумагу. Она впитывала слюну, липла к нёбу и глотке. Но он проглотил карту! И притворился спавшим, как говорится, без задних ног.

Скрипнула дверь чулана, раздался голос Чахотки:

— Эй, гостюшка… Да не притворяйся, что спишь, я такое на раз чую. Поднимайся да пошли в баньку. Сама тебя попарю, доволен останешься.

Лузгин все же промычал что-то, будто спросонок, повернулся. Чахотка стояла перед ним нагой. Худа, конечно, сутуловата, с узкой грудной клеткой, какая бывает у всех туберкулёзников. А вот бёдра её были широки, ляжки полны, икры с хорошо развитыми мышцами.

— Не надо по мне глазами шарить… Ты руками пошарь… Аль помочь тебе?

И Чахотка принялась раздевать старлея. Точнее — досматривать, проверяя каждую его вещь. Подняла с полу «фаршированный» деньгами Сиплого сапог и усмехнулась:

— Ого! Гостюшка-то у нас с приданым. Откуда лавэ, не спрашиваю. Уже всё равно.

Лузгину надоел этот обыск, и он не позволил ей снять с него нижнее бельё. Сказал:

— Банька — это хорошо. Банька с красивой бабой — это рай. Веди.

Чахотка рассмеялась:

— А гостюшка-то наш — краснопёрый. Как же тебя занесло сюда, мусорок? Да ты рот свой губастый захлопни, не объясняй. Мне ль мужиков не знать? Не обманешь. Только сейчас тебе ни одно слово не поможет.

Неожиданно она прильнула к Лузгину, впилась ему в губы воняющим собачьим жиром ртом. Капитан отшвырнул Чахотку, выблевав на белое и гладкое тело желчь с хлопьями папиросной бумаги. И тут ему врезали по затылку так, что он мигом провалился во тьму.

На секунду Лузгин пришёл в себя. Его волокли на мешковине по снегу. Над ним сияла луна в трёх кругах желтоватого света. Пришла совершенно несвоевременная мысль: «Мороз-то градусов сорок». И капитан снова отключился.

Сознание вернулось к нему от чудовищной боли. Он был привязан к столу в крохотном помещении, затянутом пеленой пара. Его виски и макушку сдавливало что-то вроде короба, остро вонявшего можжевеловой древесиной. Кости, казалось, трескались, из-под деревяшек струилась кровь, такая же горячая, как пар. И закричать нельзя — челюсть крепко держала металлическая скоба.

— Батя, не тяни. Упустишь момент, и он просто сдохнет… Ну, на счёт раз… два…

В голову старлея, наверное, выстрелили с обеих сторон. Не слыша звуков выстрела, он полетел во тьму…

…Оглашенный сидел голый в холодном углу избы на тюках шкур и улыбался. Он не помнил, как его зовут и как он появился здесь. Если красивая сероглазая женщина совала ему чашку слизистого отвара, он её выпивал. Если дюжий седой мужик выводил его нагишом на улицу, справлял нужду. Если оставался в избушке один, просто сидел и улыбался.

Спал ли он? Возможно. Иначе откуда, как кроме снов, ему являлись молодые листочки берёз, буйные цветы саранок, рыжие иголки, скинутые лиственницей? А ещё плотные слои сероватой земли, скрывавшие тряпичные узелки или торбы. И где, коме видений, он мог узнать себе подобных — с перекошенной головой, круглыми шрамами на висках? Нет, они были совсем не похожи на самого оглашенного, потому что их одежда истлела, а плоть облезла. Но он проводил рукой по своим вискам и находил такие же шрамы. Более того, останки прежних оглашенных пытались ему что-то сказать…

В таких случаях он закидывал изуродованную голову и хохотал. Придерживал отбитое нутро руками со сросшимися костями рук и заливался смехом над тем, чего не может быть никогда.

Когда хозяева — молодка и старик — были дома, то они оборачивались на него, сердились, кричали что-то непонятное. И он замолкал. Оглашенные всегда выполняют волю своих хозяев. Слов они не понимают, но вот посыл, желание чувствуют. Но день за днём хозяйские речи стали доходить до оглашенного.

— К весне будет готов, — говорила молодка. — Он сильный, батя, ты же понимаешь, какой он сильный? Я бы и сейчас его в лес выгнала.

— Доча, земля мёрзлая.

— Да я бы сама бы с кайлом и ломом следом пошла. Батя, Назарчук шесть торб снарядил, в каждой больше кило. Ты представляешь, какие это деньжищи? Жаль, места известны только Чиче.

— Доча, у тебя ума палата и ведьма ты знатная. Но мы потеряли оглашенного Чичу. Чёрт знает, что с ним случилось. А без него — никак. Ну не перепахивать же весь лес гектарами, а? Нас или местные мусорам продадут, или мусора под цугундер подведут. Да что там… Шлёпнут на месте. Золото делёжки не любит. Я сызмальства при краже рыжья с приисков. Поболе твоего понимаю.

Оглашенный всегда волновался при таких спорах хозяев. Он был готов идти хоть сейчас искать этого Чичу. Достать его даже из-под земли. Волнение перерастало в желание действовать. И однажды, когда хозяев не было дома, оглашенный даже встал со своего места. Дальше сеней он не ушёл, потому что изба была заперта. Там он долго глядел на одну из латаных телогреек, на пару сапог. Он даже понял, что в них далеко ней уйдёшь: подошва-то одного подпорота. Поворошил узел с бельишком и нашёл чёрную загогулину на шнурке. Хотел бросить назад в узел, но почему-то не смог расстаться с ней. Решил спрятать в кулаке.

А вечером этого же дня произошло небывалое событие. Молодка при лампе раскладывала небольшие картинки и вдруг вскрикнула:

— Батя! К нам кум едет, с часу на час здесь будет. Беда у него!

Мозг оглашенного чуть не взорвался от озарения: кум — это большое зло, это опасность! Старик тут же спихнул оглашенного в подпол. А молодка шмыгнула в чулан.

Однако прошло немало времени, прежде чем возле избёнки захрустела под шинами наледь на подтаявших днём мартовских снегах. Оглашенный, раньше не чувствовавший ни холода, ни жара, затрясся на ларе с картошкой. Он внимательно слушал разговор, пытаясь за теми словами, которые уже узнал, отыскать другой, новый для него смысл.

— Ну, здрав будь, Изотыч! Давненько не виделись.

— Здравия желаю, Пётр Георгич! Прошу к столу: котелок картохи да чекушечка у бедного пенсионера для дорого гостя всегда найдутся.

— Да я на минуту всего, под видом охоты. Хотя и предупредил, что три дня буду отсутствовать. Потому что с плохой вестью: Назарчука взяли!

— Да как же так! — Оглашеный услышал, как тяжело рухнул на табурет грузный старик. — Не может того быть: мы же всё предусмотрели! До Назарчука сам чёрт не смог бы добраться! Шлих шёл через десятки рук от забойщиков до вольнонаёмных и только потом скапливался у Назарчука! Самолётами с пятьдесят первого года не перевозили, со спекулянтами связи обрубили! Как?! Скажите мне, как?!

— А ты сам подумай, Изотыч. Конечно, вывоз маленькими партиями через тайники в тайге, как в прошлом веке, был хорошей идеей. Спекулянты — тьфу, мелкая сошка. Закрыли и позабыли.

— Крупный заказчик?.. — прошептал Изотыч.

— Крупнее некуда. И он не дождался последней партии. Теперь из наших потрохов этот шлих выжмут.

Старик издал горестный стон.

— И да, Изотыч, по оперсводкам, твоя дочура ещё в ноябре на лыжи встала. А среди блатных слух прошёл, что она как раз для вывоза крупной партии шлихового золота направилась в Бодайбо. Как увидишь Катеньку, передай ей привет и пожелания здоровья. Я ж её ещё малышкой на коленях держал, лекарства доставал, в санаторий устраивал.

Изотыч взорвался:

— Да провалилась бы эта дочура-курва! Пристрелю, как только появится! Я её десяток лет не видел и видеть не желаю!

— Ну-ну… Я из Бодайбо прибыл на совещание в Нижнеудинск, а оттуда прямиком в Москву. Желательно услышать хорошие вести до того времени, как вернусь. Не провожай, Изотыч…

Старик ещё долго сидел за столом, постукивая пустой кружкой о дерево. Чахотка в чулане не подавала ни звука. Потом Изотыч рывком, так, что табурет упал на пол, поднялся и пнул чуланную дверь. Оглашенный услышал две сочных пощёчины.

— Ну, о чём я ещё не знаю, Катюша? Что ты от меня скрыла? От меня, отца родного?! Всё тебе простил, всё! И спекулянта твоего тоже! Ты знаешь, сколь я деньжищ отвалил, чтобы тебя из крытки вытащить? А ты чем отплатила? Чичины нычки собралась одна загрести? Людей подставить, все прииски с ног на голову перевернуть? Говори, где Чича! Ты убила его?

Чахотка заговорила абсолютно спокойно:

— Всё вы, родимый батюшка Андриан Изотович, знаете. И об арестах пятьдесят второго года помните. И о том, что это я предложила вместо жадных людишек оглашенных использовать. В одном виновата: и подумать не могла, что оглашенный хозяина сменить может. Вот и наш Чича сменил. Только рассказать, конечно, ничего не смог. Помер он сам, оглашенные долго не живут. А теперь за мною блатные идут. Получается, что это ты с кумом меня подставил. И я, подбирая Чичины нычки, тебя и твоего драгоценного Петра Георгиевича спасаю от вашего заказчика. Коли выйдет дело, я за ваше спасение большую цену запрошу. И вы её дадите. А не получится, за нас всех и помолиться некому будет. Вот так-то, батюшка.

Отец помолчал, потом спросил:

— Расскажика-ка мне про блатных.

— Я их сразу приметила. Старик возле скупок отирался, среди знающих людей мелькал. Петька мне про него много чего доложил. Не шишка, но человек важный и умелый. Других вообще в первый раз увидела. Я сразу решила, что нужно в отрыв идти. Дёрнула стоп-кран, проводница выскочила. Ну, я её того… А сама в другой вагон скользнула. Блатные решили, что я с поезда спрыгнула и следом сиганули. Дальше ничего не видела, только выстрел слышала. Соскочила с поезда почти перед Виргой. И к тебе отправилась. По моим гадальным картам выходит, что двое за мной идут.

— Двое не наряд ИТЛ с собаками, — заметил Изотыч.

— Не ты ли, батюшка, меня учил, что в лесу и кочка может сильнее наряда оказаться…

— Чуешь что-то, дочка?

— Чую батюшка. Как наяву вижу: сижу возле сосны и в последний раз в небо гляжу…

— Эх, доча, доча… Сколь раз тебе говорил: живи тихо да в покое. Ладно, открою последнюю кубышку, да и вали отсюда подальше…

— Нет, батюшка. Для меня лес, риск и фарт нужнее воздуха. Задохнусь я на покое, сдохну от тоски.

— Оглашенная ты, Катька. Как эти твои… смертники.

— Все мы, батюшка, смертники. А те, которые бессмертники, поди, с облаков на нас глядят и жалеют, что жизнь свою прожили в сопливых молитвах, а не так, как хотели.

Отец и дочь засмеялись.

Изотыч стукнул себя кулаками по коленям и сказал:

— Ну что ж, как говорит наш кум: боишься — не делай; делаешь — не бойся. Когда выдвигаетесь?

— Завтра к вечеру. Готовь снаряжение.