Нимфы совращают сатира⁠⁠

Падение титана у подножия панельного Олимпа (Античная трагедия в одном акте, лето 1249 года до нашей эры)

Действующие лица:

• Евлампия — нимфа телесного изобилия в пеплосе расцветки дикого луга, жрица священной полторашки.

• Зинаида — рыжевласая дриада томления в траурной хламиде, хранительница пластиковых потиров.

• Иннокентий — увядший лесной сатир в лазурном трико с тремя священными лампасами, пребывающий в глубоком философском приседе.

• Хор местных алкашей и сизых голубей — незримые духи окрестных гаражей и балконов.

Место действия: каменистый склон священного кургана, поросший бурьяном и полынью. Вдалеке громоздится серый бетонный акрополь в девять ярусов.

ЕВЛАМПИЯ (воздевая пластиковый стаканчик к зениту и мощно утвердив десницу на сосуде с тёмным нектаром):

Испей же, фавн, живительной струи!
В сосуде сем — нектар хмельной лозы.
Пусть чресла пробуждаются твои
В преддверии неистовой грозы!
Я пред тобой раскинула шатры
Своих телес, обильных, как стада;
В моих долинах знойные костры
Не ведают ни меры, ни стыда.
Коснись грудей, чей необъятный пик
Под майкой серой жаждет мятежа,
Пусть твой Приап, что в зарослях поник,
Воспрянет ввысь, от ярости дрожа! 

ЗИНАИДА (поправляя диоптрии в огненных кудрях и томно покачивая собственным кубком):

О, Кеша, седовласый наш Эрот,
Что ж ты затих в полыни и бурьяне?
Ужели спирт сковал твой скорбный рот,
И дремлет дух в полуденном тумане?
В тени обшарпанных жилых громад
Мы алтари воздвигли из баклажек,
Чтоб ты испил весь океан услад
Без всяких предусловий и поблажек!
Отверзни пасть и осуши стакан,
Войди в ложбину страждущего лона,
И пусть качнётся древний наш курган
От нашего взыскующего стона! 

ИННОКЕНТИЙ (не размыкая сцепленных у чела перстов, вещает глухим, надтреснутым басом):

Увы мне, девы! Горек ваш укор,
Но бренный дух томится в дряблом теле:
Я третий день глушу палёный «Бор»,
Забыв про честь в распутной канители.
Мой верный пик, что в прежние года
Ласкал ущелья пламенной Венеры,
Поник главой, исполненный стыда,
И сморщился сверх всяческой уж меры! 
В моих кишках бушует Посейдон,
Бродильный чан клокочет под желудком!
Коль я пойду сейчас на приступ лон,
Рискую поплатиться я рассудком:
Боюсь, не удержу я клапан дна
При первом же толчке любовной сечи,
И вмиг окрасит бурая волна
Крутые лядви и нагие плечи!

ЕВЛАМПИЯ (грозно ударяя дном полторашки о валун, отчего в траве вскипает пенный гейзер):

Какой позор под сенью облаков!
Ты отвергаешь даровые сласти!
Под пёстрым ситцем пышных цветников
Пылают сокровеннейшие части!
Пускай твой корень вял, как стебель трав,
И сморщен, словно старая коряга, —
У нас с Зинулей столь затейлив нрав
И столь крепка божественная брага,
Что мы вдохнём и в павший уд задор,
Возьмём его в натруженные руки;
Так распахни ж штанин своих затвор,
Отдайся нам на сладостные муки!

ЗИНАИДА (придвигаясь ближе по камням и заглядывая сатиру снизу вверх в мутные очи):

Не страшен нам ни трубный глас кишок,
Ни бурные зловонные зефиры!
Пускай в штанах набухнет корешок,
И запоют натянутые лиры!
Смотри, как млеет на холме трава,
Как вдалеке сияет дом панельный!
Моя душа, от страсти чуть жива,
Зовёт тебя на подвиг запредельный!
Я обовью тебя, как цепкий хмель,
Увлекши вниз, в медовую пучину;
Из диких скал суровая постель
Заменит нам пуховую перину! 

ХОР МЕСТНЫХ АЛКАШЕЙ И СИЗЫХ ГОЛУБЕЙ (с балконов акрополя и из кустов бузины):

О, видел ли священный Геллеспонт
Такой накал неистового блуда?!
Две жрицы открывают плотский фронт
И ждут в кустах немыслимого чуда!
Но старый фавн, забыв родной Парнас,
Недвижим, как обломок Парфенона;
В трико с полоской в сей вечерний час
Клянёт остатки блудного гормона!

ИННОКЕНТИЙ (тяжело вздыхая, отрывает подбородок от рук и с ужасом взирает на разверстые чресла Евлампии):

О боги Олимпийской вышины!
Ужель пришла за грех былой расплата?
Гляжу в разрез цветастой штанины,
И трепет бьёт уставшего солдата!
Твоя пещера, нимфа, глубока,
Как жерло раскалённого Вулкана!
Туда войдут четыре бурлака,
Два бочкаря и три подъёмных крана!
А мой червяк, измученный вином,
В таких просторах пропадёт бесследно,
И будет выть в чистилище ночном,
Маяча там уныло и безвредно! 

ЕВЛАМПИЯ (в праведном гневе встряхивая могучим персями, отчего по склону холма прокатывается лёгкий камнепад):

Коль жезл увял — пускай в работу нос,
Язык проворный или палец дюжий!
Не то тебя я сброшу под откос,
Где черви спят под высохшею лужей!
Я оседлаю твой небритый лик,
Впечатав в зной своей сырой ложбины,
И заглушу твой полупьяный крик
В объятиях божественной трясины!

ЗИНАИДА (до краёв наполняя стаканчик и решительно суя его под нос сатиру):

Смирись, безумец! Рок неумолим,
Не убежать с зелёного кургана!
Мы над тобой расправу совершим
Под звон последнего с вином стакана!
Евлампия воссядет на уста,
А я пристроюсь на костлявых чреслах,
Чтоб плоть твоя воспряла неспроста,
А мы качались, словно в царских креслах!

ИННОКЕНТИЙ (обречённо выхватывая сосуд и залпом осушая мутную амброзию):

Да будет так! Не миновать судьбы,
Коль нимфы жаждут яростной расправы!
Прощайте, фонари, кусты, столбы,
И вы, шумящие на склоне травы!
В последний бой идёт седой сатир,
Сжимая зубы в старческом оскале!
Ложитесь, девы! Начинаем пир
В седом бурьяне на гранитном вале!
Коль суждено мне сгинуть в бездне лон,
Раздавленным лавиной целлюлита,
Пусть потрясётся каменный притон,
А чаша блуда дочиста испита!

ХОР МЕСТНЫХ АЛКАШЕЙ И СИЗЫХ ГОЛУБЕЙ (под шум сминаемого лопуха):

Смыкает сумрак томные крыла,
Шуршит в кустах одежда расписная...
Так пал сатир в объятьях ремесла,
Под сенью башни вечность познавая!
Трещит бурьян, качается валун,
Слились тела в мистическом экстазе,
И молча внемлет им седой Нептун,
Дремля в кустах на битом унитазе!