Молчи, Тимка⁠⁠

Тс-с... Да тихо ты, егоза. Не хнычь, Тимка.

Знаю, знаю, что страшный. Это всё из-за рожи моей, да? Шрамы эти жуткие повсюду — на щеках, на шее, руки вот как ветки обгорелые. И глаз... белый этот глаз, как речной туман или молоко скисшее. Ты уж прости. Я таким не хотел быть. Иногда даже забываю, как выгляжу. Иду, бывало, в чужой прихожей мимо трюмо, гляну — и шугаюсь с перепугу: «Ой!» Глупо-то как, правда? Сам себя боюсь. Но ведь чудищами просто так не становятся. С тобой бы такое случилось — ты бы тоже сейчас в углок забился и выл от страха.

Думаешь, это я сам себя так порезал? Не-а. Маленьким был, таким же как ты сейчас. Лет семь, наверное. Отец меня в окно швырнул. Прямо в стекло. Он мамку сначала на кухне придушил — руками своими, ручищами. А потом за мной побежал. Я так улепётывал от него, так ревел, что даже колготки обмочил. Стыдно, да? Извини, я говорить разучился почти, один всё время в лесу сижу, поговорить не с кем. Только когда проникаю в дома, тогда людей и вижу. Но они не хотят со мной дружить. Сразу кричат: «Лешак! Бабай болотный!»

Я ведь почему тебя так крепко держу? Чтобы ты не побежал к окну, как я тогда. Отец за мной по всей квартире гонялся, дышал тяжело, как собака бешеная, глаза выпученные. Наверное, я сейчас для тебя такой же, да? Руки вот в кровище... Но ты не бойся, это не моя кровь. Это деда твоего, что внизу жил. Я его вылечить хотел, а он орать стал, за ружьё хвататься. А я ружья не люблю, они бахают громко, в ушах потом звенит. Я ему голову немножко повернул, чтоб замолчал, а у него сердце стучать перестало. Я думал — починю. Рубаху на нём разорвал, пальцами в грудину полез, хотел сердце погреть, сжать его аккуратно... тук-тук, тук-тук... Не сработало. Я его на диван положил, пусть спит. Он теперь смирный, совсем не боится меня.

Ты со ступенек всё это видел, да? Страшно было? Прости, малец. Можно я тебя так звать буду? Друзей-то у меня никогда не было. Мамка только... но мамки не считаются. Мне как раз семь исполнилось, когда отец её... Помню, пирог был с вареньем, и семь свечек восковых. Мама говорит: «Загадай желание и дуй». А я глупый был, просто дунул. Надо было загадать, чтоб отец сдох. Тогда бы он её не тронул.

Я когда из окна вылетел, в кусты шиповника упал. Лежу, лицо всё в осколках, в земле, в ветках, кровь горячая в уши затекает. А отец из окна смотрит и дышит так: х-ха, х-ха... Потом милиция приехала. Соседка, баба Шура, вызвала, наверное. Она старая была, с палочкой ходила, мне конфеты «Коровка» иногда давала. Ты, когда я дверь веранды вышиб, успел участковому позвонить? Не бойся, я не обижусь. Я теперь вообще редко злюсь.

Меня после того случая в интернат отправили. Там тётка была, воспитательница, Любовь Петровна. Сначала доброй казалась, пряники приносила «Осенние». А ночью, когда я от кошмаров плакать начал, она как-то прибежала в бигуди, злая-злая, и чайником железным меня по лицу — н-на! Вот прямо в этот глаз. Он теперь белый. Я им вижу, но только всё в тумане, будто ты наполовину привидение.

В тюрьме мне мужик один, Колька-Косой, татуировку на груди набил. Синими чернилами. Написано: «Прости, мама». Я сам-то читать не умею, он сказал, что там так написано. Потому что я стоял и смотрел, как отец её душит, и ничего не сделал. Ещё одна есть: «Бог всё видит». Как думаешь, видит? Ты молишься перед сном? Бабка твоя молилась, наверное, когда я ей шею сворачивал.

Ой. Запахло как... Описался ты всё-таки, малец. Да ладно, бывает. Все боятся. Я сам в лесу живу, в землянке старой, заброшенной. Там темно, сыро, мыши бегают. Они кусаются иногда, а я их в ответ кусаю — они хрустят на зубах, невкусно, землёй пахнут. Не то что пряники с молоком.

Слушай, а у вас в холодильнике молоко есть? И пряники? Я молоко люблю. Меня в посёлке «лешаком-сладкоежкой» прозвали. Бабы от страха визжат, когда я в погреба их лажу. А я просто кушать хочу. В лесу тоскливо. И страшно. Охотники ходят, стреляют. Я из интерната-то сбежал, когда Любку задушил. Руки у меня тогда уже огромные стали, как у отца. Глянул на них — и испугался. Убежал в чащу, собаки меня искали, выли. Одна за ногу укусила — пришлось ей хребет переломить. Шрам до сих пор остался, наступить больно.

Хочешь со мной в землянку? Там хорошо, тихо. Будем вместе жить. Я тебе пряники отдавать буду, честное слово. А если страшно станет — я тебя обниму и песню спою. Мне мама пела: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...» Чего ты морщишься? Песня плохая? Извини, других не знаю. У тебя сестрёнка вон на кровати лежит. Она чего закричала? Пришлось прикрикнуть на неё. Теперь лежит, молчит, глазки открыты, рот открыт. Давай рот ей закроем, чтоб мухи не летали? Нет? Ну ладно, пусть так лежит.

Мне иногда сон снится. Хороший. Будто я лечу над деревьями. Руками махать не надо, просто вверх смотрю — и поднимаюсь. Деревни внизу маленькие, как игрушечные, огоньки в окнах горят, машинки ползут... И никто на меня не кричит. А плохой сон — это когда я маленький, а отец маму по полу тащит, и голова у неё так: стук-стук по половицам, и тапочек слетел. И мне так обидно, так злость берёт... Нечестно это! Зачем он так с ней? Зачем со мной? Из-за него я теперь чудище...

Ой... Ручка твоя... О господи. Зачем ты дёрнулся? Хрустнуло же. Ой, не ори! Не надо, тихо, тихо... зажму рот... Спи. Спи, маленький.

Ну вот. Опять синий. Не люблю синий цвет. Ну почему ты замолчал? Опять я один. Опять один в этой темноте.

Ладно, пойду я. Скоро рассвет, солнце встанет. Глаз болеть будет от света. Уйду в свой овраг, в мох.

А ты чего притих, читатель? В тёплой постельке небось лежишь, ленту листаешь? Лайкаешь посты, комменты пишешь. Страшно тебе? Сердечко тук-тук? Хочется жути на ночь, чтоб жизнь не такой пресной казалась? А представь — сейчас пол в коридоре заскрипит. Дверь тихонько приоткроется. И я зайду. Огромный, пахнущий болотом. Сяду на край твоей кровати, прижму пальцем губы твои тёплые и скажу: «Молчи».

Закричишь? Побежишь в полицию звонить? Или посидишь со мной на табуретке, послушаешь про сервант и крапиву?

Ладно, спи пока. До встречи во сне. Там и полетаем.