Мне было восемнадцать⁠⁠

Настя много раз слышала поговорку “тихо, как на кладбище”. Сейчас, ступая меж старых надгробий, она равнодушно размышляет, что поговорка, в принципе, какая-то глупая.

Здесь постоянно свистит ветер в ветвях деревьев, шелестят лепестки искусственных цветов и траурные ленты. Шуршит сухая осенняя листва под ногами. По утрам щебечут птицы, а иногда приходят посетители и бормочут что-то под нос, пока ищут нужный памятник. Тихо вообще не бывает, надо только прислушаться.

Это старое кладбище, что на окраине, и новые захоронения здесь давно не появляются — с тех пор, как открыли другое, за новостройками.

Впервые Настя попала сюда в конце июня — не потому, что решила кого-то навестить, хотя, по словам мамы, где-то тут лежит ее прапрадед. И не потому, что заблудилась — город совсем маленький, и все знают, где что находится, тем более старое кладбище.

Настя пришла, потому что позвали Алена и Ира — главные школьные звездочки, до которых все девчонки мечтали дотянуться. Каждой хотелось стать третьей в их компании — это означало приезжать в школу на дорогой машине Ириного отца, есть сладости в кафешках, курить на переменах за школой длинные тонкие сигареты, тусить с парнями из училища. Порой Алена и Ира — то ли из царственного великодушия, то ли от скуки — позволяли кому-нибудь к себе присоединиться, но такая дружба не длилась обычно и месяца.

Школа закончилась как раз в том же июне — отгремел долгожданный выпускной, мгновенно забылись томительные уроки, одноклассники разъехались поступать, — но звездный шлейф все еще тянулся за парочкой, пусть и стало уже понятно, что нет в нем больше никакого смысла.

На Настю ни Алена, ни Ира прежде не обращали внимания, и она искренне не понимала, почему. Уродиной она не была — по крайней мере, мама и бабушка в один голос называли ее красивой. Не была изгоем или ботаничкой, дружила с другими девчонками, даже встречалась в восьмом классе со старшеклассником. Но когда дело касалось Алены и Иры — они проплывали мимо, не роняя в ее сторону и взгляда.

Иногда Настя думала, это из-за того, что она рыжая — бабушка называла такой цвет медным, но некоторые в школе посмеивались, сравнивая его с ржавчиной. Кто-то говорил, Алена презирает рыжих, потому что у нее отчим рыжий, но точно никто не знал.

В любом случае, школьные годы минули, не оставив Насте ни единого шанса на элитную дружбу. Не то чтобы ей хотелось кататься на машине или проводить время с гопниками, просто этот игнор казался каким-то унизительным, что ли. Вот если бы Алена и Ира хоть раз позвали Настю, она бы поняла — да, достойна. Не хуже других.

Уже октябрь, и солнце висит в небе тусклым кругом. Рваные седые облака огибают его, собираясь вокруг, словно задумали напасть все вместе. Ветерок пахнет землей и сырым лесом. Задумчиво касаясь кончиками пальцев ржавых оград, Настя бредет в самую глубь, пасмурно размышляя, зачем вообще нужны здесь эти ограды. Как будто есть что красть у покойников, кроме венков, цветов и окаменелых конфет. Из-за оград памятники с фотографиями похожи на пленников — не в силах выбраться, молча наблюдают за Настей.

В тот раз она возвращалась с железнодорожного вокзала, где провожала бабушку к ее подруге в соседнее село. Наступил уже теплый летний вечер, оранжевый закат бликовал в окнах домов, смеялись во дворах довольные каникулами дети. Настя невесело размышляла про педагогический колледж, куда по требованию мамы подала документы, про долгую дорогу в незнакомый город, про студенческий быт в окружении новых друзей. Тогда — подумать только — это чудилось чем-то необъятно большим и серьезным. Чем-то самым важным, что бывает в жизни.

Алена и Ира закупались сигаретами в ларьке напротив центра детского творчества. Настя заметила их издалека и сразу же перешла дорогу, чтобы попасться на глаза — старая школьная привычка, никогда, впрочем, не приносившая результата.

Но в тот раз получилось иначе — увидев Настю, Ира толкнула Алену локтем в бок и обе задумчиво прищурились, будто мысленно что-то взвешивали. Прошло несколько секунд, и Алена с видом человека, принявшего мудрое решение, окликнула:

— Надь, иди-ка сюда.

— Я Настя, — ответила Настя и без капли сомнений подошла.

Бывают ошибки, которые невозможно не совершить. Когда, оглядываясь назад, видишь — ты с самого начала знала, что дело не кончится ничем хорошим, но при этом понимаешь, что не могла поступить иначе. Это, например, когда местный бабник, в которого ты тайно влюблена, предлагает сходить на свидание. Или когда мама заставляет подать документы на неинтересную специальность. Или когда школьные принцессы, раньше в упор тебя не замечавшие, вдруг просят подойти.

Алена щелкала модной складной моторолой, глядя на Настю с веселым вызовом:

— А мы на кладбище сейчас пойдем. Слабо с нами?

— Зачем? — спросила Настя.

Они растерянно переглянулись, почему-то озадаченные самым логичным вопросом.

— Мы это, готы теперь, — наконец выдала Ира. — И сегодня у нас посвящение типа, надо пройти по кладбищу.

— Ага, — кивнула Алена. — Мы не сдержались и стали готками!

Обе загоготали, довольные непонятной шуткой. Настя украдкой оглядела девчонок с ног до головы: начесанные мелированные волосы с челками до глаз, розовый блеск для губ, джинсы в обтяжку и яркие топы. Алена и Ира были самыми голимыми ванильками, каких только можно представить. Готами там и не пахло.

Вслух она ответила:

— Прикольно.

— Так что, пойдем? — спросила Алена.

— Когда?

— Ну сейчас!

Настя тревожно оглянулась: солнце почти скрылось за пятиэтажками на горизонте, и небо наливалось тяжелой вечерней синевой. Мама ждала ее к ужину и, наверное, уже даже звонила, но Настя как обычно забыла свой старенький сименс дома.

— Поздновато как-то. Может, завтра днем сходим?

Ира посмотрела на нее как на несмышленного ребенка:

— Ты с луны упала, что ли? Смысл идти на кладбище днем? Тут самый прикол, что ночью надо!

— Пошли давай, старое недалеко, — добавила Алена. — Иркин батя за нами потом приедет, отвезем тебя до дома. А завтра хочешь в кафе за молочными коктейлями?

Настя пригибается, юркая под разросшуюся рябину. Тропинки тут особенно дикие — в эту часть кладбища никто не забредал уже много лет. Сорняки цепляются за кроссовки, в глаза лезут острые ветки, к лицу пристает паутина. Щурясь и отмахиваясь, она сворачивает с дорожки, чтобы приблизиться к низкому надгробию из черного гранита.

Это крошечная детская могилка, сплошь заросшая крапивой и полынью. Фотография выцвела до такой степени, что получается различить только овал лица с торчащими ушами. Над ней выгравировано двустишие: “Мы не смогли тебя спасти. Прости, Алешенька, прости”. Настя привычно замирает рядом как загипнотизированная. Она не знает, может ли существовать такое понятие, как любимая могила, но если может, то эта — ее любимая. Ни разу она не опускала глаза ниже этих строк, поэтому не знает ни фамилии Алеши, ни года рождения, но они и не важны. Две строчки говорят гораздо больше, чем сухая дата — в них зашифрована целая жизнь, так много сломанного и разбитого. Настоящая бездна событий и эмоций в горстке слов на граните.

Настя вздыхает. Могила настолько древняя, что Алеша, если бы его все-таки спасли, уже все равно умер бы от старости, не оставив, возможно, после себя ничего достойного. Но сейчас черный камень в дремучей глубине запущенного кладбища равнодушно вековечит его маленькую жизнь, и две строчки будут удерживать память еще столько времени, что и вообразить нельзя. Настя наконец отводит глаза и двигается дальше, стыдясь собственной зависти мертвому ребенку.

В тот раз, пока они добрались до кладбища, небо затянуло тучами, и стемнело совсем рано. Даже издалека покосившиеся кресты с облупившимися оградками навевали суеверный страх, а вблизи вовсе чудилось, будто вот-вот тьма вскинется и поглотит незваных гостей. Настя часто оглядывалась. Удаляющиеся окошки далеких домов провожали ее и новоиспеченных подруг безучастными взглядами — там происходила обычная уютная жизнь, а Настя от этой жизни оторвалась и отчаянно мечтала теперь вернуться обратно.

— Помнишь, Леська говорила, типа у них, готов, такой обряд посвящения, — рассказывала Алена. — Они прячут на определенной могиле какую-нибудь вещь, браслет там или серьгу, а новенькому надо ночью найти и принести ее. Это типа доказательство, что он реально там побывал.

— А вы спрятали что-то? — спросила Настя.

Пока Алена находилась с ответом, Ира снисходительно объяснила:

— Нет, мы же все вместе идем. Никто никому ничего не должен доказывать.

Когда кладбище обступило их, стало совсем темно, и она включила на своем телефоне фонарик. Светило слабо, как от зажженной спички, и все невольно прижались друг к другу, боясь оказаться вне кокона блеклого свечения. Кресты и плиты проплывали мимо, лица на фотографиях будто осуждали нарушителей покоя. Летний вечер как-то сразу стал прохладным и наполнился осенними запахами, словно здесь началась особая территория со своим временем и правилами.

По неровному дыханию Алены и Иры легко было догадаться, что им тоже страшно. История про решение стать готами с каждым шагом казалась все менее и менее правдоподобной. С упавшим сердцем Настя сообразила, что все только глупый розыгрыш, и вот-вот ее бросят посреди зловещей темноты одну. Придется быть начеку и не дать застать себя врасплох, потому что обличить спутниц в обмане прямо сейчас значило затеять ссору — а это уже стопроцентный способ остаться брошенной.

— Волосы покрасишь, Надь, — вполголоса наставляла Алена, тщательно выбирая, куда наступить, словно шагала по болоту. — Готы рыжими не бывают.

— Блондинками тоже, — вяло ответила Настя, совершенно не желая углубляться в разговор.

— Есть такое, — кивнула Алена. — Надо будет пример с кого-то брать, чтобы понимать, куда двигаться. Я про стиль и образы. Типа косить под солисток Эванесенс, Найтвиш или Токио Хотел.

Ира тут же возразила с видом знатока:

— Токио Хотел — не готы. Это уже больше эмо.

— А ты разбираешься, что ли? Я думала, ты такое не слушаешь.

— Я и не слушаю. И вообще, ты-то что удивляешься, лично я вот в шоке, что ты знаешь названия “Эванесенс” и “Найтвиш”.

— У Леськи все стены постерами с ними завешаны, вот и знаю.

Настя незаметно покачала головой. У нее в комнате висел только старый календарь с Тату — мама прикрыла им пятно на обоях. Кассетный плеер давно сломался, поэтому музыкальные вкусы ограничивались тем, что крутили по телевизору. Все, о чем говорили Алена и Ира, совершенно не касалось ее обыденного мира, не входило в круг интересов и чудилось какой-то иной вселенной. Стараясь не отставать от неумолкающих девчонок, она поражалась, насколько далеко умудрилась уйти — и это совсем не про расстояние в привычном понимании.

Иркин телефон пиликнул, информируя о новом сообщении, и обе остановились, чтобы прочитать. Настя мялась немного в стороне, старательно отворачиваясь, лишь бы не выразить бестактное любопытство. Перейдя на шепот, девчонки перекинулись парой слов, а потом Настя вскрикнула от неожиданного толчка в спину.

Перед глазами все перевернулось, колени ударились о землю, в ладони впились камешки и хвойные иголки. Ушей коснулось хихиканье, потом слабый топоток убегающих ног. Когда схлынула волна адреналина, Настя поднялась и поняла, что осталась одна.

— Эй! Вернитесь!

Сердце колотилось горячим комом прямо в горле, на спине выступил пот, ноги обескостила ватная слабость. Настя крутила головой, но тьма оставалась плотной — ни единой звезды не видно из-за туч, ни одного горящего окошка вдалеке, так глубоко они забрались. Тогда она впервые поняла, что на кладбище не бывает тихо: ежесекундно тут и там шуршало и шелестело, в ветвях подвывал ветер, поскрипывала где-то приоткрытая калитка.

Вытянув руки, Настя нащупала тонкое деревце и вцепилась так, будто вот-вот ее мог унести ураган. Никогда прежде не приходилось оставаться в настолько непроглядной темноте. Все Настино существо обратилось в один только напряженный слух, и каждый случайный звук чудился оглушительным, как выстрел или гром. Казалось, все вокруг копошится и суетится, медленно подбирается к ней, намереваясь схватить, утащить, задушить.

Прижавшись к деревцу, она все всматривалась во мрак выпученными глазами и заставляла себя глубоко дышать, чтобы подавить нарастающую панику. Мама наверняка уже подняла всех на уши, и сейчас Настю вовсю ищут, вот только никто не додумается, что она отправилась на старое кладбище. Возможно, у Алены и Иры хватит человечности вернуться. Пусть они смеются и издеваются, лишь бы вывели обратно. В самом крайнем случае нужно продержаться до восхода солнца, а это всего несколько часов, ведь летом светает рано. Она быстро найдет дорогу домой, надо только подождать.

Настя не помнит, сколько прошло, когда она, напряженная как струна и вздрагивающая от каждого шороха, распознала вдруг человеческий голос. Мужской — значит, не Ира и не Алена. Почти сразу где-то в стороне темноту нарушил блеклый призрачный луч. Стиснув зубы, она всматривалась изо всех сил, воображая могильные огни и голодных духов, и не понимала, что лучше — спрятаться или броситься навстречу.

Голосу отвечал другой, тоже мужской. Потом они засмеялись, хрипло, как-то совсем по-человечески, и Настя различила наконец владельцев — два парня в джинсах и футболках пробирались через заросли сорняков, подсвечивая дорогу фонариками на телефонах.

— Я тут! — выкрикнула она, отпуская несчастное дерево. — Сюда, я тут!

После короткого замешательства парни двинулись на крик. Одного Настя узнала сразу — Влад из училища. Вечно во что-то вляпывался, малолетки шарахались от него как от дикого медведя. Другого тоже видела раньше, но не могла вспомнить, где именно — тощий и невзрачный, скорее всего, одногруппник Влада.

— Уже начались поиски? — спросила Настя, подаваясь к ним и жаля ноги о крапиву. — Откуда вы узнали, что я здесь?

— Какие поиски? — Влад хлопал глазами, изображая искреннее недоумение. — Мы гуляем просто.

Телефон у него зазвонил, но он быстро нажал кнопку, сбрасывая вызов. Настя молчала, рассматривая спасителей недоверчиво. Никто не гулял по этому кладбищу ночью, сюда и днем-то почти никто уже не приходил. Пресловутые готы предпочитали новое — и добираться удобнее, и рисков заблудиться поменьше.

— Мне нужно домой, меня все ищут, правда, — сказала наконец Настя дрогнувшим голосом. — Вы можете вывести меня?

— Конечно, не проблема, — Влад схватил ее за руку и притянул к себе, движение вышло резким, запястье стрельнуло болью.

Второй украдкой улыбался. Задыхаясь от тревоги, Настя вдруг вспомнила, где его видела — гулял с Ирой в парке. То ли свидание, то ли просто дружили так — неважно.

Важно, что все это вряд ли было совпадением.

— Мне надо домой. Меня все ищут, мне надо домой.

— Да ты же говорила, — Влад рассмеялся, обнимая Настю за талию. — Успеешь, нефиг так торопиться.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и поцелуй больше напоминал укус в губы. В нос ударили запахи курева и перегара. Тогда, тщетно силясь отстраниться, Настя обреченно осознала, что оказалась в очень нехорошей ситуации.

Кладбище заканчивается, постепенно перерастая в жиденький лесок. Неподалеку еще можно различить несколько одиноких могил, совсем забытых и заросших, а за ними только зелено-оранжевая осенняя глушь, давным-давно не видевшая людей.

Настя сворачивает, перешагивая кусты и отмахиваясь от паутины. Здесь, под корявой березой, тоскует бетонный колодец. Из потрескавшихся краев торчат ржавые петли, нутро заполнено прохладной темнотой. Место, дальше которого уйти не получится, как ни пытайся.

Приблизившись к березе, Настя опускается на колени и достает из кармана газетный обрывок. Она нашла его сегодня утром под одним из памятников, принесло ветром. Это объявление о пропавшем без вести с ее, Настиной, черно-белой фотографией. Особые приметы, возраст, рост, одежда, номер телефона. Просьба позвонить родным или сразу обратиться в милицию.

Она аккуратно обрывает от фотографии все ненужное и насаживает ее на березовый сучок, так, чтобы висела прямо над колодцем. Наверное, первый же сильный порыв ветра унесет прочь, но может и случиться, что она останется тут надолго.

Настя подбирает с земли осколок от пивной бутылки и медленно, по буквам, вырезает на податливой коре:

Одни кресты кругом да небо синее,

Здесь лучше ни к чему не прислоняться.

Вот фотография — а правда, я красивая?

Я умерла, мне было восемнадцать.

За что меня убили, я не ведаю.

Что сделала не так, кого обидела.

А может, волосы мои, излишне медные,

Меня в ночи они случайно выдали.

Смеялись надо мной мои насильники,

Я не хотела, они лезли целоваться.

Вот фотография — а правда, я красивая?

Я умерла, мне было восемнадцать.

Закончив, она отбрасывает осколок и садится на край колодца, свешивая ноги в пустоту. Здесь неглубоко, но все равно темнота скрывает дно, не давая разглядеть то, что было когда-то Настей: пожелтевшие кости, грязная одежда, остатки высохшей плоти, ногтевые пластины, спутанные волосы, пломба на шестом верхнем зубе. Болтая ступнями над пропастью, Настя вдыхает слабый затхлый запах и удивляется, как же это мало и невесомо, когда там нет ее самой.

Она поднимает лицо и смотрит на солнце. Облака все наползают на него, но так и не могут закрыть полностью, и осеннее тепло накрывает землю, не позволяя лету уйти окончательно.

Насте хочется верить, что Влад сделал это неспециально. Просто дернул рукой, когда зажимал ей рот, и хрустнуло в шее, и боль сразу куда-то испарилась, и все стало нестрашным и неважным. Конечно, они не смогли никому об этом рассказать, у них еще целая жизнь впереди, вот и спрятали тело, сбросили в колодец, сбежали, как обычные трусливые мальчишки.

Насте хочется верить, что Алена и Ира не замышляли ничего такого. Все оказалось просто совпадением, а они хотели только напугать, посмеяться. Возможно, они даже все-таки вернулись за ней, но уже не нашли и сейчас винят себя, помогают другим с поисками.

Насте хочется верить, что совсем скоро люди найдут то, что в колодце, и похоронят как полагается. Тогда она сможет наконец уйти с этого кладбища и отправиться дальше, что бы там ни было.

А все остальное больше не имеет значения.

Автор стихотворения неизвестен

Автор рассказа: Игорь Шанин (https://vk.ru/dbutterflies)