Мера
Меня зовут Тихий, и я расскажу вам про место, где мне с моим ремеслом делать было нечего.
Хутор Мерный стоит за Гнилой балкой: четыре двора, колодец, плетень. На въезде доска, на доске дёгтем: «ГОВОРИ МАЛО». Новички думают, это про бандитов, мол, не болтай лишнего. Нет. Это техника безопасности.
На Мерном слова считаны. От рассвета до рассвета каждому положено сколько-то, у каждого своя мера: у кого триста, у кого полтысячи, у Трепача, говорят, все восемьсот, да что толку. Кончилась мера, и голос уходит. Не больно и не страшно: открываешь рот, а там пусто, как в кране, когда воду отключили. С первым краем солнца возвращается. И самое обидное, это вам любой тамошний на пальцах покажет: не копится. Промолчал весь день, сберёг, а на рассвете сгорело. Получай свои триста заново, ни словом больше.
Держит хутор Пономарь, человек, который за день говорит слов десять, и все по делу. Живёт там Марфа, которая меру тратит только на ругань и считает это разумным вложением. Живёт Трепач, который к семи утра уже немой, потому что с рассвета выясняет отношения с вороной на трубе. А ещё на Мерный ходят лечиться напарники, которые разругались вдрызг. Неделя на хуторе, и выясняется, что на «прикрой слева» и «подай соль» слов хватает, а на «я же говорил» уже жалко. Возвращаются шёлковые.
Я пришёл под вечер, пересидеть туман. Потратил по дороге слов сорок: поздоровался, спросил про ночлег, сказал спасибо за кипяток. Пономарь кивнул на лавку и показал три пальца, потом кулак. Три сотни, мол, новым всегда примерно так. Я кивнул. Думал, отдохну. Байщик на хуторе, где слова по карточкам, это как гармонист на похоронах: вроде при инструменте, а не к месту.
Туман пришёл раньше, чем его ждали.
Здешние зовут его «молоко». В молоке нет сторон. Руку вытянул, пальцев не видно, но это полбеды. Шагнул раз, и уже не знаешь, откуда шагнул. Компас крутится, ПДА показывает, что ты везде. Выйти можно только на голос. Пока голос звучит, у тумана есть одна сторона, туда и иди. Замолчал голос, и стороны нет, а в низине за хутором «кисель» на «киселе».
А в низине был Сверчок. Пацан лет двадцати, ушёл днём за «каплями» и к ужину не вернулся.
Сначала били в рельс. Без толку: звон в молоке идёт отовсюду сразу. Нужен голос, человеческий, со словами. На крик без слов оно не ведётся. Проверено, и проверено дорого.
Они встали у плетня в ряд. Вечер, у всех остатки. Пономарь свои берёг, он и вышел первым: «Сверчок. Сюда. Иди на меня. Я здесь. Сюда». Тянул, как мог, минут на шесть его хватило. Потом рот открыт, а звука нет. Он отступил и тронул за плечо Марфу. У Марфы оставалось слов тридцать, и впервые в жизни она потратила их не на ругань. У соседа её набрался десяток. Трепач стоял последним, махал руками и плакал: он свою меру ещё утром на ворону спустил.
Из тумана один раз отозвалось: «Слышу!» Далеко и почему-то сверху.
Потом все посмотрели на меня.
Я посчитал. Двести шестьдесят, если Пономарь не ошибся. Минуты на три скороговоркой, на шесть, если тянуть. До рассвета было семь часов.
Я встал к плетню и начал. А что мне, мне не привыкать. «Меня зовут Тихий, и я расскажу тебе, Сверчок, про бабку, которая искала кота…»
Говорил и считал. На двухсотом слове перестал вставлять лишние. На двести пятидесятом попрощался с голосом. На трёхсотом Пономарь поднял голову. На тысячном он достал нож и вырезал на плетне зарубку. Я видел краем глаза.
Голос не ушёл.
Я не стал об этом думать. Некогда: думать значит делать паузу, а паузу в молоке слышно.
К полуночи кончились бабка, кот, колодец, оба монолитовца и все покойники, каких я знал по имени. У баек, оказывается, тоже есть дно, я просто никогда до него не договаривал. К двум часам я рассказывал, как чистить «Вепрь», потом таблицу умножения. К трём кончилось и это. А рот продолжал, и я с некоторым интересом стал слушать сам.
Я рассказывал про комнату без стен. Про то, что в ней всегда кто-то спрашивает, а я отвечаю: одному, другому, тысячному, всем разом. И мне не в тягость. И слов там никто не считает, потому что считать их там некому и незачем.
Я такой комнаты не помню. Я вообще, как вы знаете, мало что помню. Но рассказывал гладко, не сбившись ни разу. Так рассказывают не выдуманное, а надоевшее.
Марфа перекрестилась. Пономарь резал.
Сверчок вышел в начале шестого. Серый, мокрый, «капли» в кулаке, кулак не разжимается. Сел под плетень. Говорить он мог, его мера стояла нетронутая, в молоке не до разговоров. Потратил он её так:
— Я шёл на голос. Только под конец голосов стало много. Со всех сторон. И все твои. Каждый своё рассказывал. Я выбрал тот, который про бабку.
Про бабку я закончил в десятом часу вечера.
Потом встало солнце, и хутор прорвало. Говорили все разом, жадно, взахлёб, про что попало: про щи, про погоду, про то, у кого где ноет. Марфа крыла Сверчка сразу за всё, слов на полтораста, не жалея. Трепач орал вороне, что она сволочь, но он её прощает.
Молчал один Пономарь. Он пересчитал зарубки, сходил к доске на въезде и дописал углём под «ГОВОРИ МАЛО»:
«У каждого своя мера. Его не нашли».
Постоял, подумал. Посмотрел на меня. Стирать не стал.
Я хотел ответить. Открыл рот, и голос был на месте, никуда не делся. Просто сказать оказалось нечего. Впервые за ночь.
Ушёл я молча. За спиной четыре двора тратили слова как не в себя, зная, что до завтрашнего рассвета всё равно всех не истратят.
Меня спрашивают, почему Тихий, если за одну ночь я наговорил на сорок с лишним тысяч. Зарубок на том плетне сорок две, можете сходить посчитать.
Отвечаю: потому что, выходит, это не я берегу слова. Это их у меня не считают. А кто не считает и почему, я на Мерном спрашивать не стал.
Там за лишний вопрос платят голосом.


S.T.A.L.K.E.R.
3K постов11.5K подписчиков
Правила сообщества
- Если делаете длиннопост - пожалуйста, не оформляйте посты одной картинкой(старый формат длиннопостов). Используйте встроенный редактор.;
- Выкладываете чей-либо арт - обязательно указывайте автора(не знаете автора - хотя бы источник);
- Видишь шелопунь - зови , а сам сбоку заходи!;
- Ты волыной не свети, нехрен!;