Малая Сибириада: Привязь (год 1953-й) (Часть 2/5)⁠⁠

Часть 1

Надо же, как прогне́валось небо – раздухарилось просто! В такие холодные ливни Иван здесь не попадал, за все семь лет. Сейчас будто нарочно вспороли вверху брюшину и заливало как в Астрахани, в июльские заезды рыбаков. Только там, в Поволжье, дожди выпадали тёплыми; по крайней мере в дни лета, когда довелось попасть на великую реку. Здесь же – зубы выстукивали.

Водопад ледяных слёз утомил. Порывы ветра время от времени били струями в лицо, вместе с лайкой они укрылись под деревом, но вода находила и там. В какой-то момент, сквозь тучи, прорезалось подслеповатое солнце. Так необычно – хмурое небо будто заулыбалось, и сквозь эти улыбки дождик продолжался. Не так уже сильно.

Воспользовавшись передышкой, они двинулись дальше. До скита ещё идти и идти, одежда обсохнет возле печки. Киримовы – а это были они в лесу, братья Фрол и Игнат – симпатии вызывали больше, чем остальные жители. Марья, жена хозяина дома, куда его пригласили, жила когда-то на Лене, была разговорчивой. Фрол забрал её замуж лет десять назад. С тех пор народили троих детишек. Большая изба, хозяйство, держали ульи, мёд и пушнину меняли в деревнях на нужное. Детей всех учили по старым церковным книгам, работали с родителями сы́змальства, лентяями не были с люлек. И лес знали не хуже взрослых, однако от края поселения одни не отходили, так были приучены. Еремей с сыном Иваном были соседями Фролу с Марьей. Ванька – большой мужик, лет двадцати. Широкоплечий, ручищами мог согнуть подкову – ну, точно без зверя не обошлось, если уж случайно не сгинул в болоте или оврагах, которых здесь было множество. Надо бы поспрашивать, куда ходил за берестой.

Чем дальше уводили ноги к скиту, тем светлее становилось, и вскоре сверху уже только прыскало – природа фырчала, омытая после дождя. Где-то чуть дальше ореховая балка. За ней поворот к первым жилищам. Краюха вильнула хвостом, чувствуя близость местных собак, знакомилась с ними и вроде не ссорились. В отличие от привычных деревенских, скитовские казались равнодушными. Разумными что ли вроде людей, впустую драк не затевали.

Неуверенные перемены погоды быстро закончились. Новые тучи набежали мгновенно, словно кто-то нарочно стащил их руками и пикой дырявил бока. Вот оно, позднее лето, – иногда в меру засушливое, а иногда, как осень, сырое и щедрое на поливы. Хуже не придумаешь, овощи начинают подгнивать в огородах, почитай уже третью неделю льёт с небольшими перерывами.

То, что скит он проскочил, Иван понял, когда не дождался появления балки. Вроде вот-вот должны были выйти к ней, но давно не ходил тут, мог чутка ошибиться.

Остановился. Двух упавших сосен тоже не увидел. Что, впрочем, не удивительно: скитовские утащили на дрова, всё, что падало близ поселения, годилось в хозяйстве – лишний раз не стучать топором. Тут иногда, роняя, вырывало с корнем, особенно если сосны старые и часть корневища оголялась – стояли на порожцах, на спусках. Таёжные ветра бывали суровыми.

Вот же старые ветки! Значит, деревья лежали здесь. Север тогда вон там.

Пришлось повернуть назад. Неудобно окажется, заявится позже Фрола, сказать вслух не выскажут, но подумают про себя: сумел заблудиться в лесу с собакой. И ведь бывал здесь каждой весной, в последний раз – месяца три назад. Как раз, когда заприметил два поваленных дерева. Лесничий ещё, называется… Тьфу!

Вся непогода, казалось, лишь раззадорила его. Ноги шагали без устали, легко перепрыгивал ямки, продирался кустами. Дождь, на самом деле, – моменты весьма благодатные: никто не сосёт кровь, не жалит хоботками в шею. Тучи чернотой заполонили верхний мир, смеркалось быстро. Кажется, в направлении на этот раз не ошибся – ленточка, похожая на те, что вплетают в волосы, валялась на земле. Кто-то обронил. Девчушка. Значит, рядом жильё.

– Краюха!.. – позвал он негромко собаку, постоянно отстававшую от него и нюхавшую низ деревьев, поросшие мхом пни – всё, что звери привыкли метить. Охотиться выйдут с рассветом завтра.

Внезапно ярко ослепило. Вспышка в воздухе разверзлась прямо перед ними. Глаза успели зажмуриться, руки взметнулись к лицу – а в следующий миг послышались жуткие треск и грохот. Похоже, что впереди ударило молнией, развалило дерево. Запах горелого воздуха, жжёной сырой сердцевины, мокрой коры. И лёгкие, что судорожно искали вздоха – выжгло кислород. Ноги перемещались наощупь – быстрее встать за соседние сосны, пока не раздавило! При этом как ни пытался он проморгаться, не видел ничего, на слух лишь определил, что отошёл вовремя. Ломая чужие ветви, верхушка берёзы упала рядом – отпрыгнул ещё дальше и попятился задом.

Упал, покатился.

Вскочил.

Пальцами тёр глаза, ковыляя куда-то в сторону.

Взвизгнула его лайка.

– Краюха!.. За мной!..

Ступни не желали стоять на месте, всё тело ломало и словно в каком-то танце он продолжал движение – отходил, спотыкался, налетал грудью и спиной на стволы, отталкивался руками и шёл снова.

Пока опять не покатился кубарем… что б оказался в воде.

Неужто… Гремиха? Это ж от скита далеко! Скит стоял на озёрце, а озеро питали подземные ключики. Гремиха петляла как змея, бурная холодная речка. Кольца её, из-за разных высот на местности, поворачивали во все стороны, дно было каменистым, с выемками и ступенчатыми порогами. Не больно широкая в берегах, а руслом больше похожа на вырытые вслепую траншеи. Копала сама тайга.

Бурное течение подхватило тело. Размотало, оторвало от выступа пальцы и понесло. Несколько раз переворачивало водоворотом: погружало с головой и плескало в лицо, едва удавалось выныривать. Плевки воды с кашлем вылетали из горла обратно. Правая рука держала оружие; мешок за плечами сидел надёжно, а вот ружьишко – его едва не потерял.

У первого же изгиба вышло изловчиться. Ноги нащупали дно, шаркнули носками по камням, согнулись и, выпрямившись резко, оттолкнулись с силой. Рывок получился стремительным, ожидаемый подъём высоты ближе к берегу позволил к нему приблизиться. Обманутое течение хлопнуло по спине, и тут бы надо быстрее выбираться – однако глаза помочь не смогли, и руки замешкались: вовремя не уцепились. Новый толчок воды оказался сильнее.

Опять закрутило, стащило с камней, перевернуло в реке по оси, и волоком сбросило на повороте с порога. Тело выполнило нелепое сальто, упало плашмя, верх поменялся с низом. Ещё и голова встретила что-то твёрдое, пока руки спасали ружьё, а нижние конечности пытались выгрести за пределы воронки.

И вот началась настоящая борьба – человек и стихия. Речка, которую в засуху перейдут куропатки, в сезон дождей становилась коварной и игривой, немало потопила живности. Бросок, бросок, ещё бросок, пороги пошли каменной лестницей. Теперь кто кого пересилит…

***

Тишина. Эхо беззвучия в голове распирало виски – подобно пустоте пропасти, что в немом противостоянии плечами раздвигает стены ущелья.

И яркий свет – раннее утро.

Правый глаз видел, прищурившись. Левый не мог открыться, словно под веко набили песку. Плечи чуть двинулись, руки и ноги сумели пошевелиться, но на этом движение прекратилось: туловище намертво прижало к земле. Упавшее дерево, пролежав долго, покрывается мхом, и сочный ствол, будучи ещё живым, иногда пускает корни. Сколько ж он сам пролежал, что сумел прорасти?..

Мгновения пробуждения, тихие и безмолвные, сменились чередой звуков. Один за другим они заполняли мир и делали его осязаемым. Защебетала птичка, за ней – другая. Где-то негромко журчала вода. Впереди, метрах в пятнадцати – голый невысокий обрыв, на вершине которого сосны покачивали головами. Если он скатился с него, то повезло – ноги и руки ощущались, спина не сломана.

Движение наверху заставило повторить попытку подняться.

Ничем, кроме боли, она не закончилась, однако из-за деревьев выходили люди, по одному. И все останавливались на краю обрыва.

Сначала их было трое.

Затем, немного в стороне, появился четвёртый. Все четверо – бородатые, в простой деревенской одежде, у кого в руках топор, у кого ружьё; последний же, державшийся поодаль, опирался на подобие трезубца.

– Иван!.. – крикнул он, сойдя за старшего. Голос его прозвучал глухо – словно не мог пробиться сквозь разделявшие полсотни шагов.

– Вот тропка!.. К нам поднимайся!..

Да, если присмотреться, по этому откосу взобраться можно.

Для начала бы встать. Что, сами не видят, что человек упал? Могли бы спуститься и помочь ему. Лица-то у всех казались знакомыми, вот только припомнить, где их всех видел, Иван не мог.

Внезапно, другое движение отвлекло от тропы на косогоре. Взгляд ушёл в сторону – ближе, совсем рядом с ним. Песок в глазах болезненно осыпался. Веки недоверчиво моргнули – и эта другая картина, значительно чётче, ярче, закрыться им уже не позволила.

Дыхание из груди вырвалось со стоном.

– Уенг…

О, ду́хи – как же она стала красива! В последний раз он видел её лет двадцать назад, двенадцатилетней девочкой. Теперь она сильно повзрослела.

– Ты ли это?..

Конечно, какие тут сомнения? Глаза, коса толщиной с руку – кто ещё мог так порадовать сердце своим присутствием, заставить забиться, трепетать?

Уенг, Уенг…

Неожиданно девушка исчезла в том месте, где стояла. И появилась вновь быстро, но уже совсем возле него – немощного и лежащего на спине. Склонилась. Придвинулась лицом близко. Ничуть не изменилась, стала старше, краше, но всё та же Уенг – её милая родинка над губой, ямочки на щеках!

– Не ходи, Чухпелек!.. – прошептала она с жаром. – Не твоя тропа! За мной следуй…

С ними не разговаривай!..

Он улыбнулся, узнав этот голос.

И как ни странно, появилось чувство, что рад был видеть не только её, но и тех четверых наверху.

– А… кто они?.. Не ходить… почему? – спросили губы о том, что больше всего вызывало удивление – знал лица людей, но никак не мог вспомнить.

– Нет их, нет! – глаза Уенг вспыхнули испугом. – Они не люди! Ду́хи!

Лицо девушки было бледным, словно неживая.

– А ты?.. Ты – есть?.. Я не сплю?..

– Вставай, не лежи, Чухпелек! – закричала она на него.

Вскочила на ноги в меховых сапожках, протянула ладонь.

– Давай помогу!

– Иван!..  – голос с обрыва стал будто тише. – Не прикасайся к её руке!..

Девушка тоже стояла в нерешительности.

– Я не одна… Не трогай, иди за мной осторожно… Ты сможешь…

Земля под спиной в этот миг дрогнула. Он не успел подать Уенг руку – её фигурка качнулась и отступила, свет вокруг стал постепенно меркнуть. И кашель, тугой и скрежещущий, приступом начал выворачивать грудь, раздирая гортань.

Затем всё изменилось резко. Руки и ноги стали послушными. Со спины удалось перевернуться на бок, встать на колени и приподнять голову – тяжёлая, как чугун с водой, она просто раскалывалась. Глаза, сквозь резь, пытались вглядеться в темноту. У правого это вышло – он различал деревья, кусты, первые тени раннего утра. Солнце пока не взошло, но уже пробивалось сквозь ветви, восток начинал розоветь и просвечивал кроны, туман прохладных испарений низко стелился по земле. Место вроде похоже…

Не было только Уенг. И тех четверых.

Как девушка растворялась в воздухе, он видел, но не успел бросить взгляд на залитый дневным светом обрыв. Теперь лишь шум воды неподалёку связывал эти видения с явью.

Когда рассвело по-настоящему, в памяти события начали восстанавливаться. Не все, но некоторые из них: гроза, вспышка молнии, падение в речку, водоворот. А дальше – сплошной пробел, не помнил, как оказался здесь.

И, собственно, «здесь» – это где?

Местность на первый взгляд незнакомая, какая-то низменность. С одной стороны – ручей метра в два шириной, целая речушка даже. Русло посередине глубокое, а по краям – мелкое, вода в ней звонкая, прозрачная. Справа же – ничего, кроме сосен. Местами свежий бурелом и настоящие запруды из валежника. Через такие надо ещё пробраться, что б забрести сюда!

На сапогах, кажется, сгорели обе подошвы. Ноги израненные, зудят, саднят. Шея, лоб, щёки, руки – все в укусах, как только не сожрали кровососы. Стопы намяты долгой ходьбой. Единственное свидетельство о многих передвижениях.

Сел и стащил обувку за голенища, размотал портянки. Неподалёку под деревом мешок и ружьё – обычно сам так укладывал, когда отдыхал.

– Ну, всё… Встаём! – велел он себе.

– Краюха!.. Ты где?..

Руки уцепились за ствол ближайшей со́сенки. Ноги-то тело подняли, но тут же подломились, осел.

Что ещё за ерунда, всю ночь что ли в беспамятстве шарахался?

«Иван… Чухпелек…»

И эти видения… Соседская девочка с уральских гор. И четверо мужиков. В глаза никогда последних не видел, но чувствовал так, словно прожили целую жизнь рядом: знакомое в осанках, движениях, даже в их нестриженных взлохмаченных бородах.

Он осмотрел ступни. Покрылись волдырями и сильно кровили. Хотел доковылять до воды, чтоб охладить жар подошв, но не вышло.

Подполз тогда к своим вещам, пошарил в мешке. Хлебнул из фляги воды и долго жевал корешки; не те, что положила бабка в новый кисет, а другие, нужные – носил их с собой заместо аптечки. Смочил из баклажки портянки, выплюнул пережёванное, разровнял на руке. Потом налепил. А после уже туго заматывал. Сумел протиснуть ноги обратно в паголенки, достал верёвку, разрезал ножом на части, и начал обвязывать вокруг стоп. Крепче стянул узлами, и получилась замена подошв.

На этот раз, поднявшись, он устоял. Низ сапога верёвкой с портянками не заменишь, и всё же можно идти. Шагнул.

– Фьють!.. – снова свистнул собаку.

Краюха не откликнулась.

Ну, ничего – найдутся-встретятся! Живы же были оба, когда всё случилось, лайка бежала позади. Зверь буйства стихий боялся, любой, домашний или дикий. Да что говорить о животных, люди – и те ушли ненамного дальше животных. В местах, откуда он был родом, кланялись до сих пор духам ветров, горным хребтам. Любое необъяснимое явление толковали в меру, доступную пониманию.

Ручей. Всё же это не Гремиха – русло слишком узенькое для знакомой речушки. Куда ж занесло-то?

На бережку опустился на колени. Начал умываться одной рукой, обдал пригоршней лицо – холодная водичка, почти ледяная! Глаза болели не меньше стоп, и левый почти не видел. Ручей бежал резво, значит, можно попить. Хлебнул несколько раз, утёр губы и… задержал взгляд на собственном отражении.

Склонился ниже, разглядывая зыбкий лик. Ладонью потянулся к голове.

Коснулся. Да разве определишь по прикосновению? С виду волосы словно окрасили: одна сторона оставалась тёмной, другая – посветлела до цвета пепла.

Провёл от макушки пальцем ко лбу и сделал ровный пробор. Достал нож, посмотрелся в лезвие.

Ба! – седина ему даже к лицу!

Что ж… Пусть рано, и немного смешно, зато теперь как два человека: слева – ещё молодой, а справа немного старше.

И, собственно, какой он Иван?

Чухпелек.

Давно себя так пристально не разглядывал. А ведь и правда старел: морщины даже появились, особенно возле глаз… Теперь ещё серебро в космах.

В ветвях свистнула белка, самосозерцание пришлось прекратить.

Всё! Хватит сидеть. Седи́ны оплачет потом – никто не виноват, что ударила молния. Поиски временно придётся отложить, теперь бы самому дохромать до первых жилищ. Север, юг, запад, восток никуда не подевались.

Сориентировавшись по сторонам света, он принял решение идти на юго-запад. Местности не узнавал, однако от скита вряд ли ушёл далеко, ближние жилые поселения, малые заимки – все они лежали в этом направлении. Немного потерпеть – ноги куда-то да выведут.

В бабкин кисет пришлось заглянуть. Много чего понасовала эква, туго набила его и разложила по крохотным кулькам. Нужный корешочек он сразу узнал. С ду́хами разговаривать не собирался, а вот боль утихомирить не мешало бы, не на карачках же ползти до людей.

Для опоры срезал хорошую толстую ветвь – попробовать передвигаться с помощью неё. На всякий случай, прежде чем покинуть местечко, ещё раз посвистал свою лайку.

Постоял, не дождался.

Ничего – зверь как никак, не заблудится. Переживёт страх и вернётся сама. Вспомнилось, как к ним попала – выпивали с мужиками на Лене, откупорили ещё бутыль, а закусывать нечем, остались только соль и лук. Михеич сказал ему, поди, мол, там сумка стоит у разделочной, принеси краюху ржаного. Он в сумку ту заглянул, достал каравай, и только потом заметил щенка, тихо спавшего там же. Так и забрал.

А имя – само приклеилось…

До скита всё же было далеко. Почти версту пришлось отшагать, прежде чем понял, что местность не меняется – всё незнакомо, от малой травинки до здоровенных ям, оставшихся после корневищ упавших деревьев. Те догнивали рядом – никто не распилил на дрова, не развёз. Хотя бы идти стало легче, разжёванный корешок подсобил – боль в голове и ногах стихала.

А позже путь вывел на каменистое плато. Редкие деревья посередине и длинные нити тонких ручьёв – били ключики. Целое родниковое поле.

Остановился, окинул округу взглядом. Два каменных столба, естественного происхождения, возвышались метров на десять справа и слева. Тут он точно никогда не бывал, однако в голове всплыли рассказы другого лесничего, с его слов походило на то самое место. Уголок, куда он никак не мог дойти за одну лишь ночь – это ж более ста вёрст к северу, ещё и в условиях постоянно менявшей высоту местности.

Метров через четыреста узкое плато закончилось. Новый порог. Спустился, и точно – стоял третий столб. Подпирал собой низкое небо и был выше двух предыдущих, всё как со слов его предшественника. Впереди – шумели наперебой струи воды, ниспадавшие вниз, в выдолбленные ими колыбели другого плато ниже, откуда расползались по нему и где-то дальше сбивались в небольшую речку. Так начинался Буртуг – один из бесчисленных малых притоков Лены.

Какое-то сумасшествие.

Он сел. Ощупал себя руками. Да, рёбра торчали ду́гами, словно бродил не ночь, а несколько дней к ряду. Провёл по лицу рукой – и понял, чего не заметил раньше: щетина была многодневной. Порылся в мешке. Весь хлеб был чёрствым, один кусок – плесневелый, сало вспотело хоть выжимай, скорчилось и скукожилось. Варёные яйца не тронуты. Голода не ощущал, но штаны подтянул ремнём на последнюю дырочку – и то сидели на бёдрах свободно.

Вот же бывает! Видать, так шарахнуло перед ногами молнией, что память отшибло напрочь. Как только шею не свернул в одном из оврагов и не увяз в болотах, просто какие-то чудеса! Может, уже жевал чего из кисета – съел лишнего, потому из головы всё и вытряхнуло? Боль прекратилась полностью. Ссадины выше лба были приличными, но это от удара под водой – его он помнил.

Уенг, мужики.

Как пить дать хватал и тянул в рот бабкины корешки из кисета, больше ни одного кусочка! Вставать и двигаться, пока оставались силы. Немного перед этим поесть.

Хлеб с салом показались безвкусными. Одно яйцо – и запил всё водой, что б суметь проглотить.

Хватит, иначе зарежет в животе.

Давай уже, поднимайся!..

***

Всю помощь от бабкиных снадобий ноги ощутили, как только пересекли второе плато. Понятно, почему в своих хождениях он беспрестанно жевал корень – кисленький, густивший слюну и окрашивавший её в бурый. Без этой терпкой жвачки боль вернулась быстро. Голова гудела, перед глазами плыло, а ступни чувствовали каждый неловкий шаг.

Следующий порог оказался весьма высоким. Глаза присмотрели спуск, вроде несложный, однако что-то заставило обернуться. Когда ещё побывает здесь? Громадный каменный столб пялился в спину. Сначала он миновал его – тот будто был воткнут в землю, чьей-то могучей невидимой дланью, и трещина, уходившая от него в сторону, показалась глубокой. Один из тоненьких ручейков стекал в неё.

Что ж, худшее время для любопытства.

А другого – возможно, не будет. Решил подойти, вернуться.

Вблизи трепетное ощущение мощи и величия глыбы рассыпалось: стояла с лёгким наклоном, вся в сколах и выбоинах, разъеденная дождями, ветрами, температурными изменениями. Вот-вот рухнет. Как именитая башня в одном из европейских государств – накренилась, но пока держалась.

Злясь на себя за впустую потраченное время, Чухпелек хотел было повернуться, не в его положении расходовать понапрасну силы. Однако лёгкое дуновение ветра заставило повременить. Дождь собирался вновь, в воздухе свежело, тогда как от земли, из трещины, идущей от столба, пахну́ло ощутимо животной гнилью. Нет ничего хуже, чем лазить возле скотомогильников, заглядывать в ямы с останками зверей. И всё же это глупое решение созрело само собой. Он почему-то решил спуститься и проверить: чего бы животным забиваться туда и устраивать для себя кладбище? Смертью тянуло определённо, с примесью чего-то сладковатого. Трупы, похоже, старые. К тому же в расселину попасть хотелось больше, нежели увидеть кости – она расширялась книзу, уходя далеко за границы плато. И он начал спуск.

Голова ещё была над поверхностью, тело спускалось вниз медленно, осторожно. Но услышав шорох камней, руки на мгновенье дрогнули – из расселины выпрыгнула куница. Дура шальная. Известные в лесу падальщики, сильно лежалую мертвечину не едят, а, значит, какой-то зверь свалился недавно. Приманил её запахом.

Он выбрался назад. Сел на край, ещё раз посветил фонарём в расселину. Вот же взбудоражила, ноги чуть не поехали! Вроде невысоко, метра два, но ступням досталось изрядно, к чёрту внезапные приземления. Выдохнув напоследок, начал повторять спусковой манёвр.

Глупо себя почувствовал уже внизу. У самого начала трещина, расходившаяся в земле, глубиной была чуть больше его роста с поднятыми руками, шириной – метра в полтора. Выбраться назад по камням легко. Сыро, но и не мокро – маленький тоненький ручеёк стекал по стенке немного дальше, как раз, где полость в земле расползалась обширнее и прибавляла в высоту. Фонарик потух. Тут он и не был нужен, хватало света сверху. Запах стал сильнее. Бо́льшая его часть всё равно выветривалась и негде было скопиться ядовитым газам, стоило ли вообще спускаться? Соткнул только руку и наступил неловко на острый камень, отдёрнул от боли замотанный сапог. Додумался ведь калека: тут бы живым сто с гаком вёрст прошагать, а он в трупную яму полез!

Через два шага запах мертвечины усилился. Оно и понятно – ещё одна куница. Только мёртвая, свёрнута шея. Кто-то сдавил зубами – просто убил, не ел. Должно быть, пришла за добычей, оставленной зверем покрупнее, здесь и осталась. Но кто тот зверь – волк, лисица, медведь, росомаха?

Не суть. Сначала он хотел бегло осмотреться; потом, возвращаясь к подъёму, можно задержаться и возле тушки, интересно же, кто спускается сюда кроме куниц. А главное – каким образом. Пути для себя он определил два. Один оставался за спиной, второй терялся где-то впереди.

По мере продвижения, расселина расширялась и становилась выше, над головой прибавилось метров до трёх с половиной. А немного дальше, глубоким гротом, влево уходило целое подземное пространство. Свет в нём мерк, и угадать, каких оно размеров, было невозможно.

Пальцы из кармана выудили фонарик. Потряс им, постучал по ладони – тот кое-как заработал. И, повернув за своим любопытством, Чухпелек шагнул на каменистое дно грота.

Пещера была чуть ниже уровнем. Больше веяло сыростью. Похоже, весной тут заливало хорошо, но было куда уходить воде по стокам, она здесь не задерживалась.

Луч света едва скользнул по ближайшей стене грота, и ноги опять остановились. Новое любопытство – стена вся изрисована.

Чертили не так давно. Однако письмена и рисунки «старые», «правильные». К одному из них он подошёл ближе и долго рассматривал. Раньше доводилось слышать о шутках геологов и прочих исследователей-учёных – где-то под Пермью, в одной из пещер, стену разрисовали египетскими иероглифами. Возраст художества определили быстро, и даже нашли шутников, сделавших это. Здешние же рисунки, фигуры показались знакомыми – запомнились с детства. Видел подобные на Урале, на Енисее, и понимал, что они означают. С трудом правда верилось, что когда-то здесь побывали его земляки-охотники, и больше походило на чьё-то остроумие и хорошую память. Царапали совсем недавно, в прошлом или позапрошлом году.

Немного постояв возле росписей, Чухпелек повернулся вправо. Боль в ступнях становилась невыносимой – не так ощущалась, пока сохранял движение. Чёрт с ним, ещё один корешок, и надо выбираться отсюда. Быстро достал, разжевал, направил фонарь на дальнюю стену. И… тут же отступил.

– Вот, ведь…

Луч света не достал до стены – встретил опорный столб. Каменный, не сложенный руками, а выросший из недр вверх, навстречу своду, нависшему над головой. Немного был похож на тот, от которого побежала трещина, породившая всё это подземелье – разве что меньше в обхвате.

Треклятый столб! Ну и напугал же: тоже весь исчерчен знаками, снова знакомыми, но главное – словно два глаза мерцали камушки, поблескивали яркими пиритами. Потрогал их, поцарапал ногтем – железный колчедан. Вот и рождаются о тайге сказки, где всякое неопознанное может привидеться при возбуждённом рассудке.

Он подошёл ближе. Рукой осторожно коснулся верёвки, оплетавшей столб, чуть потянул – не поддалась. Крепкая, хотя на вид почти прогнила.

Направил тогда луч света в потолок.

Объёмная пещера – метров шесть вверх, и дальше, вглубь, высота подземного грота не изменялась. Где-то впереди, в своде, виднелась отдушина – слабо просачивалось сверху солнце. Какой это подземное пространство было длины, выяснять не захотелось: смрад здесь стоял заметно сильнее, а это уже было опасно. Следовало повернуть назад. Двинуться к выходу из грота-пещеры, чтобы дном расселины вернуться обратно на плато. Чухпелек окинул быстрым взглядом уголки, которые не успел осмотреть, и был опять удивлён немало – новое недоразумение напоследок.

Что это вообще такое? Похоже на ложе. Чуть в стороне, ближе к другой стене слева. Неужто здесь кто-то ночевал? И, кажется, достаточно долгое время: скромная глиняная утварь, место для открытого очага, плотный многослойный настил. Эдакое пристанище, для ищущих уединения или прячущихся от других людей, от самих себя. Чухпелек даже наклонил голову, рассматривая необычный грубый быт нашедшего себе приют неизвестного, и, видимо, давно уже покинувшего его. Свежих следов не наблюдалось.

И вдруг позади послышался шорох. С негромким треском.

Он резко развернулся. Как оказалось – всего лишь лопнула веревка, та самая, которую пытался тянуть. И что-то с другой стороны столба упало.

Вот же злосчастное место – не отпускает!

Сделав два шага, Чухпелек встряхнул мигающий фонарь.

И тут уже озадачился не на шутку, когда посветил вниз. Из-за столба выглядывала истлевшая кисть руки: голые кости пальцев, остатки почерневшей плоти, тонкие лоскутья манжета рубахи.

Выдох из груди вырвался с шумом. Поперхнувшись слюной от корешка, он сплюнул «жвачку» по́д ноги, медленно обошёл столб и присел. Тот самый сладковатый запах, который почувствовал ещё перед спуском. Этот букет из подгнивших фруктов, смешивающийся со всем остальным, ни с чем не перепутать – так гниёт только плоть человека.

На самом деле труп перед ним уже почти высох. Можно сказать, рассыпался: лежал, упав, бесформенной грудой костей и остатков одежды. Кто-то его привязал, мёртвого или живого, к столбу, и сделал это давно. Потому разноситься за пределы расселины запах мумии не мог, был слишком слаб.

Фонарь, побитый ещё раз, потянулся светом к другой стене. Не добрался до неё, и всё же удалось разглядеть силуэты ещё двух столбов. В спине нехорошо защекотало.

По мере приближения к этим опорам, запах мертвечины усиливался и детали просматривались чётче. Ещё двое привязанных – на этот раз не такие давнышние. Ноги погрызли мелкие звери, разодрали сапоги. Плоти почти не осталось, но волосы, одежда – всё это было узнаваемо.

Зажав рот и ноздри рукавом, Чухпелек подошёл близко. Начал изучать.

Привязывали за верхнюю часть тела и за нижнюю, а вот животы, судя по разрезам на одежде, похоже, вспарывали чем-то острым. Двое крепких мужиков, широкие в кости́. Кто ж учудил такое в тайге? Тру́сы по лесу не ходили, таких ещё одолеть надо, прежде чем мучить. Может, сначала убили и измывались над мёртвыми?

Первый из людей, похоже, –  Антип. Охотник из Зазимовья. Второй – Игнат, пропал вместе с ним. Осенью, меньше года назад, ходили в тайгу с ружьями, должны были через несколько дней вернуться, но так их и не дождали́сь. Позже, в октябре, нашли возле болота сумку, думали, увязли в топях. Так и забыли, оставив горе семьям. А они – вот тут.

Ноги отступили назад, дышать рядом было невозможно. Угасающий и вспыхивающий попеременно фонарик скользил по верхушкам столбов и дальней стене. Теперь не показалась: большинство знаков и резов он мог объяснить, читал их как буквы и перед глазами вспыхивали картины. Снежная буря, идущие на лыжах охотники, дикий олень, роняющий кровь, волки, медведи, лоси. Вторая ладонь скользнула за пазуху, нащупала амулет из оленьего рога. Единственная вещица, что оставалась от отца.

Пол, свод и стены подземного грота дрогнули под беззвучным эхом. Словно невидимое прикосновение – так они отозвались на начинавшуюся снаружи грозу. Дождь метрах в сорока справа забил крупными каплями по тропе – дну узкой расселины, которой шагал Чухпелек, пока не свернул в грот. Струи стучали громче, звуком наполняя вокруг пространство подземной пустоши.

Но ещё отчётливей в голове зазвучали голоса. Вернее, слышался их тембр – слов было не разобрать, лишь гласные, тянувшиеся нараспев, под монотонные звуки тумрана, нарс-юха, бубна. Они нарастали по мере того, как он приближался к дальней стене. Кровь громко шумела в висках, и где-то в глубине грота заплясали тени, вокруг других столбов из камня, которых в пещере оказалось не менее десятка. Всполохи огня, мрачного и холодного, словно дыхание Севера, сопровождали бешеный танец теней, слепили глаза. И очень быстро грохот в ушах стал нестерпимым. Барабанные перепонки гудели, вынудив сжать зубы и скривиться от боли.

Пока всё внезапно не прекратилось.

У спуска в грот ощутилось чьё-то присутствие. И Чухпелек, остановившись, повернул голову.

Как статуэтка, там, на тропе, сидела собака. Её силуэт был виден хорошо, свет падал в расселину сверху. Но видела ли она его здесь, в темноте? Погасший фонарь был убран в карман, ружьё перетекло с плеча в руки, откликнувшись на внутренний призыв к осторожности. И медленно он двинулся к ней.

Шагов за десять Чухпелек остановился. Может быть, волк, но больно уж лохматая голова – сидела и смотрела на него неподвижно. Вгляделся в серого зверя.

– Буран?..

Похоже, пёс Клима – один из троих.

– Буран... Где твой хозяин?

Сделал ещё пару шагов. И тут увидел то, что в глаза бросилось не сразу – сначала было далеко.

Щека пса, от левого уха вниз, была разодрана. Правое – висело лохмотьями, передние зубы обломлены, словно грыз камни. Из пасти стекала слюна. Здоровая псина выглядела так, будто её переехали тягачом: несколько рёбер, обломками, прорвали шкуру и торчали наружу, над ранами роились мухи. Дряблый отвисший подгрудок покачивался пустым коровьем выменем.

Пёс нервно ощерился.

– Где твой хозяин, Буран?.. Кто тебя так?.. – мысли невольно вернулись к медведю.

Зверь Клима между тем поднялся на четыре лапы. Всем видом показал, что последует нападение, в готовности склонил искалеченную голову.

Выхода не было. Добить раненого – не более, чем акт милосердия. Ствол был нацелен в грудь, палец нажал на спусковой крючок без колебаний.

Однако выстрела не произошло – об отсыревшем патроне времени подумать не нашлось!

Воспользовавшись заминкой, пёс бросился…

Часть 3