Красивая пара⁠⁠

Начальник политического отдела одного из подмосковных гарнизонов майор Виталий Иванович Буров возвращался домой из Москвы, и вдруг на Казанском вокзале его остановили звуки гармони и красивый мужской баритон.

Старенькая гармонь пела, куда-то звала, а бархатный голос, густой и сильный выводил слова новой, полюбившейся народу песни: «Эх, дороги… Пыль да туман…» Голос певца и гармони переплетались, возносили ввысь, куда-то звали, мучили и ласкали душу. Война ещё жила в душах людей, не забылась, год прошёл, раны ещё не зарубцевались. Буров подошёл поближе, встал в круг слушателей.

Вьётся пыль под сапогами —
степями,
полями, —
А кругом бушует пламя
Да пули свистят.

Впрочем, сапог у певца не было и ног тоже, обе ноги ампутированы чуть ниже колен. Он сидел на тележке, сколоченной из досок, и подшипники заменяли колёса. Перед калекой лежала кепка, куда слушатели бросали мелочь. Сам он одет в гимнастёрку, поверх неё старый пиджак. Глаза у инвалида войны голубые, а волосы льняные, плечи широкие, на вид ему двадцать пять лет. Будь у певца ноги, он был бы красивым и высоким парнем.

Песня кончилась, народ стал расходиться, певец занялся подсчётом милостыни.

Буров, присел перед певцом на корточки.

— Ну, и куда ты её? — Виталий Иванович имел в виду мелочь в кепке.

— Пропью. Куда её ещё? — ответил парень. — На водку и хлебушек хватит.

— Нищенствовать не стыдно?

— Поначалу стыдно было, потом привык. Я тракторист, дядя. А без ног — какой из меня тракторист? И, невесте без ног я не нужен, а родных беспокоить не стал: зачем им со мной мучиться?

— Может быть, зря?

— Калека никому не нужен, дядя.

Гармонист застегнул гармонь, левая пола пиджака приоткрылась.

— Ого! — вырвалось у Бурова.

На красно-белой колодке красовался орден «Красного знамени», а за ним внушительный ряд медалей.

— Воевал, — просто пояснил парень.

— Где?

— В пехоте и в партизанах пришлось.

— В плену находился?

— Нет. В окружение попали под Барановичами, в Белоруссии, вырвались, создали партизанский отряд. Потом воевал в регулярных частях. На Зееловских высотах тяжело ранило в ноги.

— Как зовут?

— Ну, Вовка Агеев. А тебе зачем, дядя?

— Я старше вас по возрасту и званию, — строго сказал Буров и приказал: — Доложить по всей форме.

— Старший лейтенант Владимир Игнатьевич Агеев.

— Вот это другое дело, — одобрил Буров. — А то — Вовка… Слушай, старший лейтенант, мне в гарнизоне требуется комендант офицерского общежития и заведующий клубом. Документы имеются?

— Так точно. А клубом-то как заведовать?

— Разберёшься. Хор организуешь, сам петь будешь. Голос у тебя красивый, и играешь на гармони здо́рово. Комната в общежитии будет, зарплата. Ну? Согласен?

— Согласен.

Парень явно растерялся от такого неожиданного предложения.

— Но пить придётся бросить, не люблю, знаешь…

Так Вовка Агеев оказался в подмосковном гарнизоне. Комендантом он оказался суровым. Детские игры офицеров, где они скакали по коридору общежития на стульях, как на лошадях, и размахивали табельным оружием, прекратились. Офицеры увлеклись созданием ансамбля песни и пляски, а пока он создавался, отдувался за всех Агеев. На Вовкины соло-концерты набивался полный зал в клубе. Вовка играл всё: и эстрадные песни, и арии из опер и оперетт, но больше всего любил народные песни.

— Откуда ты всё это знаешь, Володь? — спрашивали у него.

— Семья у меня дюже певучая. И отец, и мать много песен знали. Да и я, если услышу песню по радио или ещё где, то сразу запоминаю и подобрать на гармошке смогу.

— Ты с этой гармонью всю войну прошёл?

— Нет, моя дома. Эту мне главврач подарил, когда выписывался из госпиталя. Шофёра какого-то гармонь. Когда его машина загорелась, он бросился не себя спасать, а в первую очередь гармонь. Гармонь спас, а себя вот нет, умер в госпитале от ран, и гармонь осиротела.

Тёплым июньским вечером Владимир сидел на скамейке у клуба со сторожем, дымили самосадом, говорили за жизнь. Из пятиэтажного серого дома, что напротив клуба, вышли и сели на лавочку две седые женщины.

— Кто это? — спросил Владимир. — Я их раньше не видел.

— Понятное дело, ты тут и месяца не живёшь. Это мать с дочерью. Яков Моисеевич всю войну переводчиком прошёл, а сейчас немецкий язык в школе преподаёт и математику с геометрией. Он муж Цицилии Абрамовны и отец Сары. А Цицилия Абрамовна младшие классы в школе ведёт. А у Сары мужа и сына немцы сожгли где-то в Белоруссии, с тех пор она молчит, как немая, и поседела вся. Врачи говорят — шок какой-то.

Володя покивал головой и, глядя на мать с дочерью, затянул песню, гармони у него не было, но песня и без сопровождения красиво звучала.

Не для меня придёт вясна,

Не для меня Дон разольётся.

Голос певца завораживал, Сара на лавочке у дома напряглась, как будто чего-то вспомнила, потом встала и разъярённой фурией кинулась к Агееву.

— Ты, солдат, ты! — кричала она. — Зачем ты спас меня? Лучше бы я умерла тогда со своим мальчиком.

Сара упала в пыль перед солдатом и стала бить его кулачками по коленкам, а Володя пел, не обращая внимания на вопли женщины. Цициля кинулась за дочерью, подняла её, стала гладить по голове.

— Сарочка, доченька, — причитала она.

Сторож побежал за врачами, благо, что в гарнизоне всё близко.

Сару увели, Агеев остался один. Он какое-то время грустно сидел на скамейке, потом ловко спрыгнул с неё на свою тележку и покатил в клуб. Вскоре оттуда послышались печальные звуки гармони. Оборвал их приход Цицилии Абрамовны.

— Спасибо тебе, солдат, и дочку мою прости. Тогда ты ей не дал погибнуть, а сейчас врачи говорят, что она скоро отойдёт от шока. А то ведь с тех самых пор, как Илюшу немцы сожгли, молчит. Ты помнишь тот день, Володя?

— Помню, тётя Циля, помню.

***

Летом 1942 года Владимир Агеев возвращался со своей группой с задания через одну небольшую деревню, которая служила перевалочным пунктом партизанам. Деревушка находилась далеко от главных дорог и крупных населённых пунктов, и в неё стекалось со всех окрестностей еврейское население, бежавшее от чисток, устраиваемых немцами с самого начала оккупации. Но вот еврейские чистки докатились и до этих мест.

Только группа Агеева вошла в деревню, как в неё въехали каратели.

Нацисты и полицаи сгоняли в сарай всех более или менее похожих на евреев, не обращая внимания на пол и возраст, гнали стариков, женщин, детей.

Сара была проводником группы партизан Агеева, они укрылись от карателей через дом от дома Сары, и она слышала, как кричит её трёхлетний сын, и рванулась к нему, но Владимир удержал её.

— В подпол, Володя, в подпол, — скомандовала баба Маня, — не дай бог каратели услышат.

— Я остаюсь здесь, — сказал своим бойцам Агеев, — а вы за нашими. Может, успеем спасти.

Каратели подпёрли двери сарая бревнами и подожгли его из огнемётов. Внутри обречённые люди дико закричали. Пламя завыло, раздуваемое ветром.

Сара билась в руках Владимира, пыталась вырваться, он зажимал ей рот рукой, а ей казалось, что из пламени её зовёт сыночек: «Мама! Мама!» К утру она перестала биться, успокоилась, и когда ушли каратели и баба Маня открыла подпол, карие глаза Сары были абсолютно пустые, она не понимала ни где она, ни что с ней. Мать её, тётя Циля, оказалась жива, её тоже успели спрятать, но Сара не узнавала никого. В том сарае сгорели сын Сары, её свекровь и свёкр.

Партизаны не успели прийти на помощь, каратели ушли раньше.  Агеев курил на крыльце бабы Мани. Тётя Циля успокаивала дочь, а Сара как каменная.

— В отряд её надо, — сказал Володя, — здесь опасно. И тебе, тётя Циля.

Цицилия покачала головой, отрицая предложение.

— Володь, ну какой отряд? — вздохнула баба Маня. — Посмотри на неё. Не в себе она. Вишь, когда сюда, до деревни, добирались, Сарочкин муж погиб, а через год, вишь, сын. Идите, догоняйте этих гадов, поквитайтесь.

— Поквитаемся, — пообещал Агеев и немного мрачно запел вполголоса, видно, душа требовала:

Не для меня придёт вясна

Не для меня Дон разольётся…

— Володя, накличешь ты беду на себя этой песней.

— Да ну, баб Мань, какая беда, это просто песня. Вот привязалась, второй день пою.

И он запел дальше. Сара вздрогнула от этой песни, посмотрела на певца, захотела разрыдаться и не смогла.

Агеев поспешил догнать отряд. Партизаны пошли через лес, наперерез карателям.

***

Через две недели Сара нашла Владимира на той же скамейке у клуба. Села рядом.

— Ты прости меня, Володь. Накричала… Спас ты меня тогда, но жить не хочется.

— Да оно понятно, да только жить надо. Дети у тебя ещё будут.

— Кому я нужна, вся седая, морщины, а мне ведь двадцать пять лет всего. Сколько мужчин полегло, а девки и моложе меня имеются.

— Волосы у тебя были красивые, иссиня-чёрные, как в романах пишут. Волосы и покрасить можно, а вот ноги у меня никогда не вырастут. Как вы сюда попали из Белоруссии?

— Не знаю. Я с того дня ничего не помню.

— А догнали мы тогда тех карателей, ни один не ушёл. Полицаи сдались сразу, просили не убивать, в ногах валялись, плакали, себя жалели. Детей, баб да стариков заживо сжигать не жалко, а тут: «Пожалейте». Тьфу. Убивать противно было.

— Как же ты ноги потерял, Володя?

— Да… Обидно, что и ранение-то, ну, не пустяковое, но и не очень-то и тяжёлое, средней тяжести. У нас в отряде доктор был старенький, ещё царя помнил, так вот, он утверждал, что раны должны на воздухе быть, от этого они лучше заживают. И правда, в отряде гангрены не наблюдалось. А в военном госпитале мне повязки накладывали с мазью Вишневского. До чего же она пахнет противно. Я думаю, что из-за этой мази раны загноились, гангрена, ампутация.

Сара прошептала что-то жалостливое на своём языке и горячо обняла солдата.

Владимира и Сару с тех пор стали часто видеть вместе: то они на лавочке сидели у клуба, то вместе гуляли по улице. «Какая красивая пара», — говорили в гарнизоне и не замечали, что рядом с седой двадцатипятилетней вдовой катит тележку безногий калека. Людям казалось, что идёт молодая женщина, а из-под косынки у неё выбиваются иссиня-чёрные волосы, а рядом с ней высокий широкоплечий парень на своих ногах.

На смотр художественной самодеятельности в гарнизон прибыл из Москвы генерал-лейтенант Чернышов Василий Иванович. Концерт ему очень понравился. После концерта Чернышов, командир гарнизона и Буров решили распить бутылочку коньяка в кабинете командира гарнизона.

— Хор — это вы здорово придумали, — сказал генерал-лейтенант, закусывая коньяк лимоном с сахаром. — Надо будет распространить ваш опыт. Очень много калек после войны. Нищенствуют. Это не есть хорошо. Наверху есть мнение, определить всех инвалидов войны, что побираются на улицах, в госпитали санаторного типа. Тяжело, сложно, но надо. Страна в развалинах, помещения под это ещё найти надо и обустроить. Но, зато, там будет уход, трёхразовое питание, работать обучим, кого можно.

— Это на какую же работу их обучат без рук, без ног?

— Без рук сложнее чему-то обучить, а без ног проще. Сапожником, например. Будет в будке сидеть, ботинки гражданам чистить, обувь их чинить. В будке сидеть — ноги не нужны. Будем развивать частное кустарное производство, артели инвалидов. А без одной руки — учительствовать сможет. Сложно с теми, у кого ни рук, ни ног нет, но таких мало. И петь в хоре — для них это выход.

— Агеева у нас не заберёте?

— Зачем? Он у вас устроен.

— Тогда помогите ему, Василий Иванович. У него тут любовь в гарнизоне, распишутся, наверное, скоро. Протезы бы ему, он орденоносец, всё-таки. Орден Красного знамени.

— Ну, Виталий Иванович, за протезами очередь, герои Советского Союза стоят. За что орден?

— Мост он со своей группой в сорок втором году взорвал, стратегического значения. Немцы уж очень лютовали за этот мост. А потом перед самой Курской дугой они его ещё раз вывели из строя. Наши бомбардировщиков на него навели, да так, что на мосту эшелон с «Тиграми» застрял. Вытащить их оттуда немцы не сумели.

Василий Иванович помрачнел, нахмурил брови.

— «Тигры» — сильная машина. Он, гад, на два километра бил, лобовую броню пробивал. А мы его только с километр и в борт. Это хорошо, что эшелон с ними застрял, много жизней сохранили.

— Вот, товарищ генерал-лейтенант, такому герою, как Агеев, помочь надо. А что касается «Тигров», не помогли они фашистам, это мы в Берлин вошли, а не они в Москву.

— Это — факт. Ладно, поможем вашему герою.

Осенью Владимир и Сара расписались, гарнизонное начальство Владимиру подарило баян, Саре — отрез на платье и ещё немецкий столовый сервиз. А после Нового года Агееву пришёл вызов из Москвы, очередь у него подошла на протезы.

И следующим летом Сара катила перед собой коляску, а из-под косынки у неё выбивались иссиня-чёрные волосы, а рядом с ней почти на своих ногах шёл её муж Владимир Агеев.

Они жили долго и счастливо, вырастили двух сыновей. Владимир умер осенью перед Олимпиадой, а через год за ним ушла Сара. Сыновья с семьями иммигрировали в Израиль.

20.02.2023 г.