Косыгинская реформа⁠⁠

К середине 1960-х советская экономика работала через показатель вала - сколько единиц продукции произведено. Система порождала хорошо известные абсурды: заводы гнали тонны ненужных гвоздей ради выполнения плана по весу, фабрики производили товары, которые никто не покупал. Качество никого не интересовало, интересовало только количество (это не совсем так, но для упрощения полезно).

Косыгин предложил другой подход: оценивать предприятия не по валу, а по реальным продажам и прибыли. Часть прибыли оставалась на заводе на премии и модернизацию. Директора получали некоторую самостоятельность.

Но реформа с самого начала несла в себе неразрешимое противоречие. Прибыль как показатель имеет смысл только тогда, когда цены отражают реальный спрос. В СССР цены по-прежнему назначал Госкомцен в Москве. В результате прибыль показывала не эффективность работы предприятия, а то, насколько успешно директор умеет лоббировать выгодные цены в московских кабинетах. Завод, выпускающий нужные стране станки по низкой государственной цене, сидел в убытке, а завод, производящий барахло по высокой - процветал.

Директора быстро освоили новую логику. Дешёвые товары исчезли из производства: зачем выпускать детские сандалии за рубль, если можно добавить бантик и продавать за пять? Магазины мгновенно лишились дешёвого ассортимента. Одновременно предприятия начали выплачивать рабочим большие премии из новых фондов - но количество товаров в магазинах определялось старым планом. Деньги у людей появились, а тратить их было не на что. Так хозрасчёт породил тот самый дефицит, с которым потом боролись двадцать лет.

Была и другая проблема, которую реформа не могла решить в принципе: в капиталистической экономике неэффективное предприятие банкротится - это и есть механизм, который дисциплинирует. В СССР директор получил право тратить деньги, но риск остался на государстве: закрыть завод и выбросить людей на улицу было политически невозможно. Права капиталиста без его ответственности - это не рынок, это худшее из двух систем одновременно.

Политически реформа тоже была обречена. Партийный аппарат понимал простую вещь: если директора заводов получат реальную экономическую власть, райкомы и обкомы становятся ненужными. Пражская весна 1968 года дала консерваторам идеальный аргумент - посмотрите, куда ведёт экономическая свобода: сначала хозрасчёт, потом требования отменить цензуру. Реформу начали сворачивать.

Добила её нефть. В начале 1970-х Западная Сибирь начала давать промышленную добычу, а мировой нефтяной кризис 1973 года взвинтил цены. В страну хлынули нефтедоллары и необходимость что-то менять просто исчезла. Зачем ссориться с Госпланом, рисковать недовольством рабочих и давать свободу директорам, если можно продавать нефть и покупать на валюту всё необходимое?

Нефть не убила реформу - хозрасчёт сломался сам по себе ещё к 1968 году. Нефть стала анестезией: она позволила системе не меняться ещё двадцать лет. Институциональный тупик превратился в сытый брежневский застой. Платить по его счетам пришлось в конце восьмидесятых.