Когда музыка собирала людей⁠⁠

Предыдущая часть Когда рушился мир

Ну что ж, вот и настала пора разъезжаться. Девятый класс подходил к концу, а вместе с ним заканчивалась и целая глава моей жизни.

В середине марта мы с мамой и братом уезжали в Россию. Отец к тому времени уже перевелся на новое место службы — стал летчиком-испытателем Российской армии. Ему выделили служебную квартиру, куда мы и должны были переехать.

Из Крыма мы улетали практически по-весеннему. На нас были легкие кофты, джинсы. Уже пригревало солнце, цвела акация, воздух пах весной. Впереди была неизвестность, но она казалась чем-то интересным и даже немного романтичным.

Конечно, уезжать было тяжело. Я долго прощался с друзьями. Мы даже устроили настоящий прощальный вечер. Лиля перед самым расставанием вручила мне письмо и попросила открыть его только после приезда в Россию.

Любопытство было ужасное. Хотелось развернуть конверт сразу же, в тот же вечер. Но я сдержался. Положил письмо в нагрудный карман и так и полетел с ним.

Россия встретила нас совсем иначе.

Когда самолет приземлился, мы вышли на улицу в своих легких кофтах и буквально побежали к машине. В лицо ударил мороз, вокруг мела настоящая метель. После крымской весны это казалось каким-то другим миром.

Еще сильнее меня поразили сугробы. Возле нашего нового дома снег лежал выше моего роста. До этого такие снежные горы я видел разве что по телевизору. Стоять рядом с ними было почти нереально — настолько непривычным казалось все вокруг.

Но настоящий сюрприз ждал нас уже в квартире.

Она была служебной и выглядела так, словно ремонта в ней не делали несколько десятилетий. Пол в одной из комнат прогнил настолько, что по нему было страшно ходить. Сантехника, казалось, стояла еще со времени строительства дома — конца сороковых годов. Входная дверь была кое-как зашита листом фанеры: незадолго до нашего приезда ее кто-то выбил. На стенах местами вообще не было обоев.

Впрочем, тогда это никого особенно не удивляло. Обои были настоящим дефицитом, купить их было практически невозможно.

Зато у отца было огромное количество старых аэронавигационных карт. И мы решили использовать их вместо обоев. Комнаты буквально оклеили картами. Вместо привычных узоров на стенах были маршруты самолетов и вертолетов, линии воздушных трасс, названия городов и аэродромов. Каждый день, лежа на кровати, я смотрел не на цветочки или полоски, а на карту на маршруты самолетов.

Так началась наша новая жизнь в России.

Ну а что же письмо, спросите вы? Что же было в нем написано?

Конечно, я едва дождался момента, когда наконец смог его открыть. Развернул листок и буквально не поверил своим глазам.

Лиля написала, что я ей тоже всегда нравился. Что она давно ждала от меня первого шага, которого я так и не сделал. А Денис ей никогда не нравился. Все это было лишь попыткой вызвать у меня ревность, заставить меня наконец обратить на нее внимание, сделать хоть что-нибудь.

Но я был слишком робким. Слишком стеснительным. Так ничего и не произошло.

Когда я дочитал письмо, мне стало ужасно обидно. Я вдруг понял, что все могло сложиться совсем иначе.

Хотя... возможно, тогда наш отъезд был бы еще тяжелее. Я уезжал бы не просто из родного Крыма. Я уезжал бы от своей первой любви, понимая, что она навсегда остается там — у теплого моря, под южным солнцем. А я лечу в незнакомый мир, где вокруг снег, огромные сугробы и совершенно чужие люди.

И действительно, новые одноклассники встретили меня совсем не с распростертыми объятиями. Практически в первый же день моего появления в классе произошел конфликт.

За время моего отсутствия здесь давно сложилась своя иерархия. Были лидеры, была компания местных хулиганов, которые держали весь класс в напряжении. Кто я такой, никто не знал, поэтому решили проверить новичка.

Меня довольно грубо поддели. Я не промолчал и ответил резче, чем они, видимо, ожидали.

— После уроков за школой, — коротко сказал один из них. — Разберемся.

Драться я никогда не любил и, честно говоря, не особенно умел. Поэтому остаток уроков прошел в неприятном ожидании.

Но сбежать я не мог.

После звонка на ватных ногах пошел за школу.

Там уже стояла почти половина класса. Ребята выстроились полукругом. Напротив меня вышел тот самый зачинщик.

Начался привычный разговор:

— Ты кто такой? Чего борзеешь? Думаешь, самый умный?

И тут произошло то, чего я совершенно не ожидал.

Из толпы вышел парень по имени Ваня.

Он спокойно подошел ко мне и сказал:

— Кто тронет Андрея — будет иметь дело со мной.

Следом вышел Саша. Мы потом дружили долгие годы и дружим до сих пор.

А за ним подошел и третий парень из их компании — тоже один из тех же хулиганов класса.

Все трое встали рядом со мной.

Потом посмотрели на зачинщика и совершенно спокойно сказали:

— Тронешь его — получишь от нас!

На этом конфликт закончился, так и не начавшись.

До сих пор не знаю, почему они тогда решили заступиться именно за меня. Может, понравилось, что я не испугался. Может, просто посчитали, что проверка зашла слишком далеко.

Но именно с этого момента я неожиданно стал своим. Буквально через несколько недель мы всем классом пошли в поход. Был конец марта. Снег еще не сошел, но весна уже чувствовалась в воздухе. Именно там мы по-настоящему подружились. Так что девятый класс я заканчивал уже не как новенький, а как полноценная часть этого коллектива.

Какими бы интересными ни оказались мои новые одноклассники, поначалу я все равно очень тосковал по своей компании из Приморского. Скучал по друзьям, по двору, по Крыму.

Тогда еще не было ни мессенджеров, ни социальных сетей. Мы писали друг другу настоящие письма. Длинные, обстоятельные, от руки. Я писал Лиле. Она отвечала мне. Писал Женьке, и он тоже присылал ответы. Иногда казалось, что письма уходят и приходят чуть ли не каждый день. Почтальон приносил их целыми стопками. Удивительно, но все эти письма сохранились у меня до сих пор.

Прошло уже больше тридцати лет, а они по-прежнему лежат в коробке среди самых дорогих для меня вещей. Иногда я достаю их, держу в руках, раскрываю пожелтевшие листы. Смотрю на этот почти детский почерк, на смешные рисунки, сердечки, какие-то наивные подписи... Потом аккуратно складываю обратно. Это уже не просто письма. Это кусочек той жизни, которая навсегда осталась в моей памяти.

Но жизнь не стоит на месте.

Как бы ни было грустно расставаться с прошлым, новое постепенно занимало его место. День за днем у меня появлялись новые друзья, новые знакомства, новые увлечения. Жизнь медленно, но уверенно затягивала меня в свой водоворот.

Крым оставался в сердце, но переставал быть настоящим. Он постепенно становился воспоминанием. Именно тогда, с первыми по-настоящему теплыми весенними днями, в мою жизнь вошла еще одна история.

В соседнем классе, на год младше меня, училась девочка по имени Олеся. Помню, когда я увидел ее впервые, она показалась мне настоящей принцессой из сказки. Точнее, принцесс было две. Олеся и ее лучшая подруга Ира.

Они действительно были удивительно красивыми и словно дополняли друг друга. Олеся — ослепительная блондинка, Ира — жгучая брюнетка. Они почти всегда ходили вместе, и было видно, что прекрасно знают себе цену.

Кажется, в них были влюблены абсолютно все. И мальчишки из младших классов, и старшеклассники. Когда эти две девчонки проходили по школьному коридору, многие невольно оборачивались им вслед.

Когда я однажды признался друзьям, что мне нравится Олеся, они только рассмеялись.

— Даже не думай, — сказали они. — Это вообще не твой уровень. Кто она... и кто ты?

Наверное, со стороны они были правы.

Я был самым обычным худощавым девятиклассником. Одевался, как и большинство тогда: не потому, что выбирал стиль, а потому, что удавалось достать. В середине девяностых выбирать одежду было особенно не из чего. Я тогда всерьез увлекался творчеством Виктора Цоя. Почти вся моя одежда была черной. На руках — напульсники, на голове — бандана. Да и внутреннее состояние было примерно таким же: смесь романтики, максимализма и легкой меланхолии.

Мне казалось, что я какой-то молодой поэт, которого никто не понимает. В голове постоянно звучали песни группы «Кино», жизнь представлялась чередой глубоких переживаний, а любовь — обязательно единственной и навсегда.

И если смотреть на все это со стороны, трудно было представить, что такая девчонка, как Олеся, вообще когда-нибудь обратит на меня внимание.

Всё. В тот момент, когда я встретил Олесю, сон словно исчез из моей жизни. Стоило закрыть глаза — передо мной сразу возникало её лицо. Я не мог ни спать, ни есть. Мог только бесконечно ходить и шептать её имя.

Песни начали рождаться одна за другой, будто кто-то внутри включил печатный станок. И, что удивительно, они получались действительно хорошими. Потом их пели во дворах, под гитару. Это были очень лиричные, искренние песни. И даже сейчас, спустя почти тридцать лет, я слушаю то, что написал тогда, в шестнадцать, и до сих пор чувствую их силу. Они настолько проникновенные, настолько наполнены настоящими чувствами, что написать их мог только человек, влюбившийся по-настоящему, без остатка.

Наверное, мне была нужна не столько сама Олеся, сколько её образ. Идеальный, недосягаемый, существовавший только в моём воображении. Я даже боялся разрушить это чувство настоящими отношениями. Любые отношения рано или поздно сталкиваются с бытом, недопониманием, обидами, ссорами. А здесь, на расстоянии, я мог любить её именно такой, какой хотел видеть. Каждый день я просто смотрел на неё и словно подпитывался этой энергией.

Я страдал. И, как ни странно, в этих страданиях было какое-то почти сладкое удовольствие. Сейчас я бы назвал это романтическим мазохизмом. Мне было больно, но именно эта боль делала чувство ещё сильнее.

Но жизнь всегда всё расставляет по своим местам. Если людей действительно тянет друг к другу, рано или поздно их дороги пересекаются.

Так произошло и с нами.

Мы наконец встретились. Я стал приходить к ней в гости, мы гуляли, подолгу разговаривали, находили общие интересы. Постепенно между нами начали складываться настоящие отношения.

И именно тогда я впервые понял, что такое первая настоящая любовь. Не та подростковая влюблённость, которую я когда-то испытывал к Лиле, а чувство, которое захватывает тебя целиком и становится частью твоей жизни.

В то время моя жизнь словно разделилась на несколько совершенно разных миров.

Первым миром была Олеся. Мы встречались, гуляли, ходили в кино, подолгу разговаривали, обнимались. Это была настоящая романтическая история. Рядом с ней я становился совсем другим человеком — спокойным, внимательным, заботливым. Мне хотелось быть тем самым парнем, о котором мечтает каждая девушка. Не знаю, насколько у меня это получалось, но, судя по тому, что наши отношения продлились довольно долго, наверное, что-то я всё-таки делал правильно.

Вторым миром был Черный двор.

Так называли одно из самых известных мест в нашем поселке. Это был замкнутый двор между несколькими сталинскими домами, к которому примыкал детский сад. На его верандах мы почти каждый вечер собирались большой компанией.

Компания была очень разношерстной. Самым младшим было по тринадцать-четырнадцать лет, самым старшим — около двадцати пяти. Нас объединяло одно — бесконечная жажда приключений. Постоянные ночные посиделки, рискованные затеи, выяснения отношений, драки, алкоголь, сигареты. Именно там я впервые попробовал и пиво, сигареты и водку.

Это была совершенно другая жизнь. Шумная, свободная, почти всегда ночная. Мы жили так, словно завтра никогда не наступит.

Истории о наших похождениях — трезвых и не очень — до сих пор вспоминают в поселке. И само словосочетание «Черный двор», и фраза «он с Черного двора» до сих пор тянутся за мной своеобразным шлейфом. У кого-то это вызывает уважение, у кого-то — настороженность. Но как бы к этому ни относиться, Черный двор стал одной из самых ярких глав моей жизни. И о нем, и о людях, которые были рядом со мной в те годы, я обязательно расскажу отдельно.

К сожалению, до сегодняшнего дня дожили далеко не все.

Многие тогда увлеклись наркотиками и алкоголем. Кто-то погиб в автомобильных авариях, кто-то — в драках, кто-то оказался под поездом. Таких историй слишком много. Их можно перечислять долго, но гораздо страшнее один раз пройтись по нашему поселковому кладбищу и увидеть, сколько там лежит почти молодых ребят, с которыми мы когда-то сидели на тех самых верандах.

Третьим миром стал институт.

Я поступил на архитектурный факультет. Неожиданно мое детское увлечение рисованием постепенно превратилось в фундамент будущей профессии. Тогда я еще не представлял, насколько сильно архитектура повлияет на всю мою дальнейшую жизнь. Хоть я и не стал архитектором, но именно с этого момента она стала ее неотъемлемой частью.

Музыка никуда не делась. Я продолжал писать песни — самые разные. Конечно, многие из них были про Олесю. Я посвящал их ей, пел для нее, а потом те же самые песни звучали уже совсем в другой атмосфере — летними вечерами на веранде Черного двора.

Именно там они начинали жить своей жизнью. Их знали наизусть, подпевали, просили исполнить снова. Со временем некоторые песни настолько разошлись по поселку, что люди уже были уверены: написал их кто угодно, только не я. Многие искренне удивлялись, когда узнавали, что автор — тот самый парень с гитарой, который сейчас сидит перед ними.

Лирические вещи больше нравились девчонкам. Хитом была песня «Венди». А пацаны неизменно требовали совсем другое. Стоило начать «Лепит в рожу снег», или нашу знаменитую «Я допил свой чай, заварил еще», которую все знали как песню «Таракан», — и двор моментально оживал. Эти песни орали хором, зачастую громче, чем я сам.

Потом появились первые настоящие концерты.

Мы собрали небольшую группу. Называлась она «Питер Пен». Я играл на бас-гитаре и пел. Серега — мой друг, который спустя много лет станет крестным моих детей, — был гитаристом и обладал невероятно мощным голосом. За барабанами сидел наш друг Стас. На клавишах играла девушка из нашего поселка. Этого состава вполне хватило, чтобы почувствовать себя настоящей группой.

Сначала мы выступали в школьных актовых залах. Потом нас стали приглашать в другие школы, на вечера, праздники, молодежные мероприятия. Мы соглашались практически на любое выступление. Нам было неважно, где играть. Главное — чтобы были сцена, аппаратура и люди.

И однажды нас заметил местный предприниматель. У него было несколько пивных и виноводочных магазинов. Он быстро понял простую вещь: там, где играет наша группа, людей становится заметно больше, а вместе с ними растут и продажи.

Он предложил сделку.

— Парни, я покупаю вам нормальную аппаратуру. Хорошие колонки, свет, звук. А вы выступаете. Я подъезжаю на машине с пивом и торгую прямо во время концерта.По тем временам это было совершенно законно.

Так у нас появились настоящие колонки, световые приборы, новые инструменты, микшерский пульт. И даже дым-машина. Мы вдруг зазвучали совсем по-другому. Уже не как школьная самодеятельность, а как вполне настоящая рок-группа.

Он снял нам репетиционную базу в Доме офицеров. Небольшое помещение стало нашим вторым домом. Там мы репетировали, спорили, придумывали новые песни. Конечно, иногда выпивали — куда же без этого в семнадцать-восемнадцать лет? Нам казалось, что именно так и должна жить настоящая рок-группа.

Это была целая эпоха.

Несколько обычных ребят с гитарами могли собрать полный школьный стадион. Перед сценой стояли сотни людей, подпевали, хлопали, просили сыграть на бис. И в те моменты нам совершенно не казалось, что мы живем в маленьком поселке. Мы чувствовали себя ничуть не меньше, чем «Битлз» в Ливерпуле.

Наверное, это уже можно назвать ностальгией по ушедшему времени. Кто-то наверняка скажет: «Возраст. Раньше и трава была зеленее». Возможно, в этом есть доля правды.

Но мне все-таки кажется, что тогда было что-то очень ценное.

Люди умели встречаться. Наших концертов ждали неделями. Мы расклеивали по всему поселку афиши, и день выступления становился настоящим событием. А когда концерт заканчивался, никто не спешил домой. Поселок гулял до самого утра. Люди разговаривали, смеялись, пели песни, знакомились, влюблялись. Казалось, что эта ночь никогда не закончится.

Тогда было обычным делом пройти вечером через весь поселок и почти в каждом дворе услышать гитару. Где-то сидели ребята на лавочке, где-то целая компания пела песни. Это была живая жизнь.

Сегодня все иначе. Молодежь не стала хуже — просто изменилось время. Общение во многом ушло в телефоны, мессенджеры, компьютерные игры и социальные сети. Дворов с гитарами стало гораздо меньше, а такие вечера, как были у нас, превратились скорее в редкое исключение.

Наверное, у каждого времени есть свои достоинства. Через двадцать-тридцать лет нынешняя молодежь тоже будет с теплотой вспоминать свою юность и рассказывать, как было хорошо именно в их годы.

Но я бесконечно рад, что успел пожить именно в той эпохе. Когда песню нельзя было отправить ссылкой — ее можно было только спеть. Когда друзей нельзя было добавить в список контактов — их нужно было найти во дворе. И когда самое интересное начиналось не во время концерта, а после того, как он уже закончился.

И пусть мы были звездами поселкового масштаба, но все таки звездами.