Город богов. Дорога на Лхасу
Глава 7
Пуля пропела совсем близко от щеки Петра. Ему на секунду показалось, что это какой‑то назойливый шмель. Беляев юркнул на дно окопа и вытащил пистолет.
В метре от него заряжал винтовку Мосина Нахим. Ещё дальше изредка татакал пулемёт Чернозипунникова, экономя патроны.
— Вадим, Каджик, не стрелять, не выдавайте точку, пусть поближе подползут! — крикнул Беляев.
Басмачи разделились на две группы. Одна стреляла по укрытиям бойцов Беляева, не давая им высунуться, а вторая тем временем подбиралась всё ближе и ближе. «Льюис» Терентия вскоре совсем замолчал.
Пётр высунулся из ячейки и сделал несколько выстрелов. Пули в ответ срезали несколько стеблей полыни.
До повозки с замаскированным пулемётным гнездом уже оставалось не более ста метров. Пётр уже видел смуглые, гортанно перекрикивающиеся лица бандитов. Он с удивлением заметил, что многие из абреков одеты в новенькие английские мундиры и кожаные безрукавки.
Беляев оглянулся на Ульфсона. Тот, как заправский боец, стрелял из маузера, уперев деревянную кобуру‑приклад в плечо.
— Игорь Карлович, чаще меняйте позицию! — крикнул Беляев.
— Чего ждёшь, Пётр Николаич! — заорал Новак.
Его голос заглушила очередная волна выстрелов и вопли: «Аллах акбар!»
Лошади, отведённые в центр лагеря и привязанные к вбитому в землю колу, тревожно ржали.
— Не стрелять без команды! — прорычал Пётр, погрозив револьвером Подкове.
Он вдруг увидел, как Ульфсон, переползая на четвереньках на другое место стрельбы, смешно подпрыгнул, будто испугался какой‑то мыши, и растянулся на месте.
— Игорь Карлович! — почти хором закричали Беляев и Фейгельман.
Нахим выпрыгнул из своей ячейки и, пригибаясь, побежал к старику. Пётр видел, как Нахим перевернул его на спину и потащил за валун. Лицо у Ульфсона было в крови.
Пётр подполз к повозке с замаскированным пулемётом, где залегли Подкова и Новак. Басмачи, не заметив секрета, ничего не подозревая, проползли чуть дальше, оставив за спиной противника.
— Давай, Вадим! — гаркнул Пётр, когда бандиты снова поднялись в полный рост.
Пулемёт, захлёбываясь, застрочил в спины басмачей. Несколько человек рухнули навзничь. Бандиты, поняв, что попали в засаду, подняли дикий крик и, неся потери, начали отступать, обстреливаемые уже с трёх сторон.
— А, суки‑и! — сладострастно повторял Подкова, стреляя и не экономя патроны. Через десять минут басмачи наконец отступили.
— Хорошая штука, — одобрительно сказал Вадим, глядя на пулемёт. — А в «Максимку» воды не напасёшься. Вот только патронов у нас маловато.
Терентий огорчённо поддакнул:
— Я, Пётр Николаевич, тоже всё расстрелял.
Беляев подполз к Нахиму и Ульфсону. Фейгельман уже перебинтовал его.
— Повезло Игорю Карловичу, — прокомментировал он. — Пуля только ухо задела и мочку снесла.
— Повезло, — страдальчески сморщился старик. — Как я теперь перед своими студиозами выступать буду? Засмеют.
— До свадьбы заживёт, — улыбнулся Пётр, оглядывая в бинокль позиции бандитов.
Они не собирались уходить, обложив кольцом лагерь экспедиции.
— Сколько мы тут продержимся? — спросил Нахим Беляева. — Видимо, эти абреки не уйдут, не добившись своего. Кто же их предупредил? Патронов, воды и провизии у нас на день.
— Они хорошо получили по сусалам, — отозвался Пётр. — И в ближайшее время, думаю, не сунутся. Надеюсь, они не знают, что с боеприпасами у нас худо. Что же случилось с краснопалочниками и Лизой? Почему бандиты всем скопом накинулись на нас? Они же должны были быть блокированы в Сары‑Кош…
— Вопросов больше, чем ответов, — морщась, сказал Ульфсон, дотрагиваясь до своей начавшей набухать кровью повязки. — Но будем надеяться на лучшее.
— Игорь Карлович, с боевым крещением вас! — одобрительно сказал Нахим. — Сам видел, как вы одного бандита ранили.
Ульфсон снова кисло сморщился и приложил руку к своему белому, как бинт, виску:
— Служу трудовому народу.
Вид старика с перевязанной челюстью был так смешон, что все, включая самого Ульфсона, рассмеялись.
Между тем наступил уже день. Запах разогретого дерева повозок и железа от оружия смешивался с ароматом ковыля и мятлика. Басмачи утащили своих убитых, поминутно крича ругательства:
— Мы спустим с вас шкуру, дети гиены и иблиса!
— О своей позаботьтесь! — отзывался Нахим. — Ступайте пасти коз в горы!
— Смех смехом, — сокрушённо сказал Подкова, — но без патронов нас сомнут.
Чернозипунников, до этого что‑то сосредоточенно обдумывавший, сказал:
— Есть у меня идейка одна, мужики. Мы так на Южном фронте делали. Нахим Иосифович, мне инструмента надо и Вадьку Подкову в подмастерья.
Терентий деловито подобрался к пробитой в нескольких местах пулями арбе и осмотрел её.
— Сгодится.
Вдвоём с Подковой они отломали несколько досок, разметили их и, распилив, сделали из обрезков что‑то вроде небольшого деревянного барабана, из которого торчали несколько других дощечек.
— Ну и на хрена это водяное колесо? — не удержался Каджик Новак, которого сменил в дозоре Ульфсон.
— Дура ты чешская, — беззлобно отозвался Терентий.
Они выпилили с Вадимом в полу повозки прямоугольное отверстие и вставили в него барабан. Чернозипунников прикрутил к нему ручку и легонько крутанул. Края досок застучали по полу арбы. Звук удивительно напоминал сухой треск «Максима» или «Гочкиса».
— Вот то‑то, — самодовольно сказал Терентий. — Пойдут абреки опять в атаку, мы как крутанём это колесо — они и подумают, что у нас ещё пулемёт появился.
— Думаешь, поверят? — спросил Пётр.
Терентий сел у арбы, подогнув под себя ноги, ностальгически улыбнулся и погладил свою рыжую шевелюру.
— Мы, дело прошлое, в конце шестнадцатого дезертировали безоружные с фронта целой ротой. Так за нами юнкеров отправили, чтобы поймали нас да обратно на фронт. Так вот, мы такой штукой их так напугали, что они удрали и свои винтовочки нам оставили.
— Что же вы, позиции оставили? — улыбнулся Нахим. — А как же за веру, царя, отечество?
— Был грех, — смущённо отозвался Терентий. — Мы тогда напротив немцев стояли, а у них как раз Рождество было. Ну, они вечером выпили, видать, лишку, на нейтральную вылезли и давай в свои губные гармошки дудеть да кричать: «Иван, давай к нам, у нас праздник!» Ну, мы и не вытерпели: посмотрели — офицерья нашего нет — и тоже из траншей повылезали. У них шнапс, мы сало взяли. Стёпка наш, запевала, гармонь захватил… А он не только гармонист, но и большевик был. «Хватит, — говорит, — навоевались, пусть буржуи сами воюют друг с дружкой — что наши, что немецкие». А утром ефрейтор наш, Шулаков, говорит: «Беда, хлопцы, сдал нас кто‑то прапорщику Дубову». Ну и сорвались мы целой ротой…
Пётр внимательно смотрел в бинокль на окруживших их басмачей. Они разожгли костры и варили еду, не собираясь уходить.
— Ну что ж, пора и нам перекусить, — сказал Беляев. — Думаю, следующую вылазку они сделают ночью.
Лиза несмело шла в сопровождении совсем юного, наверно, моложе её, красноармейца в кубанке.
— Ты откуда сама-то, красавица? — спросил он, кокетливо поправляя свой пшеничный чуб. — Вижу, что не местная, хотя и тут таких Алёнушек хватает. Как звать-то?
«Сам ты Алёнушка», — подумала Лиза, а вслух сказала:
— Лизавета. Из Москвы мы, проездом тут у вас. Товарища Рахимова нам найти надо.
— Меня Василий зовут, — будто не слыша, сказал боец. — Ты, красавица, не бойсь, тебя тут никто не тронет. Ты главное — за меня держись.
Вид у Василия был под стать его чубу и кубанке — залихватский. На рукаве гимнастёрки Лиза увидела нашивку в виде пятиконечной звезды на зелёном поле, на фоне поднимающегося солнца. На боку бойца болталась кривая, почти колесом, сабля в отделанных серебром ножнах; синие, обшитые на заду кожей галифе юноши были заправлены в низенькие сапоги гармошкой.
— Рахимова? — присвистнул он. — Мы сами его ищем. Его банда Ахмета похитила.
Лиза вертела головой, разглядывая лагерь красноармейцев: костры, винтовки, расседланных коней и готовящуюся еду. Они подошли к выгоревшей палатке, из которой, будто зная, что они пришли, вышел чернобородый мужчина в такого же цвета, почти добела вылинявшей гимнастёрке. На груди мужчины виднелся жестяной знак в виде звезды и двух скрещённых сабель.
Василий тут же оставил свой покровительственный тон и, вытянувшись, доложил:
— Товарищ Бакиров, задержали девушку. Скакала к нам. Говорит, что имеет сказать важные сведения о банде Ахмета.
Пока он это говорил, Лизу раздирали сомнения. Что сказать Бакирову? Что ей приказали передать ему, что басмачи в Сары-Кош? И что потом, в степи, ей напекло голову и к ней явился какой-то древний дядька на коне и сказал не слушать приказ Беляева, а попросить красноармейцев ехать на восточный тракт выручать их экспедицию?
Лиза даже потрясла головой, отчего её толстая коса запрыгала по спине.
Видимо, уловив на лице Лизы смятение, командир сказал:
— Иди, Мухин, мы тут сами разберёмся.
Он указал на деревянную, грубо сколоченную лавку около палатки:
— Садитесь, девушка. Рассказывайте, кто вы, что знаете и откуда прибыли.
Лиза почти без сил опустилась на лавку и, поминутно утирая пот, начала рассказывать. Бакиров внимательно слушал, пытливо поглядывая на Лизу своими чёрными, как два куска антрацита, глазами.
— Слышал я про вашу экспедицию, — наконец сказал он, — но этим вопросом Рахимов занимался, нам не до этого было. Так ты говоришь, что бандиты Ахмета покинули Сары-Кош и ушли оттуда, чтобы напасть на вашу экспедицию, а ваши тебя послали за помощью? А где же Рахимов?
— Пленные сказали, что его держали в Сары-Кош. Товарищ Бакиров, надо скорее на восточный тракт: там, наверно, бой идёт! Помогите нашим! Вас сам товарищ Дзержинский отблагодарит! Да не вру я! Если не верите, возьмите меня с собой в заложники!
Бакиров усмехнулся в бороду, глядя на взволнованную, раскрасневшуюся Лизу.
— «Не вру», — усмехаясь, передразнил он. — Ты себя со стороны-то видела? Ты, наверно, маме врала последний раз, когда гимназию прогуливала. У тебя ж всё на лице написано.
Лиза покраснела ещё больше, потому что этот бородатый дядька был почти прав.
— Мухин! — крикнул Бакиров. — Готовимся к выезду. Скажи Губайдуллину, чтобы со своим десятком заскочил в Сары-Кош: возможно, Рахимов там. А мы через полчаса выступаем на восточный тракт. И ещё… Вот эта птица-синица теперь под твоей ответственностью.
— Слушаюсь, Джамал Муратович! — весело отозвался Мухин и галантно обратился к Лизе: — Прошу вас, товарищ девушка.
Лиза встала со скамейки и, пошатнувшись, плюхнулась обратно — сказывалась многочасовая скачка.
— Ездок ты сейчас никакой, — покровительственно заметил Василий. — Пойдём, хоть накормим тебя.
Они подошли к одному из догоравших костров. Василий сам зачерпнул из котла миску кулеша. Пока Лиза сидела на колоде и, обжигаясь, ела горячее варево, полянка пришла в движение. Бойцы разбирали костры, брали винтовки, сёдла, попоны, складывали имущество на телеги. Лиза вдруг с ужасом поняла, что сейчас ей снова придётся садиться в седло. Мухин, всё это время по-бабьи подперев щёку рукой, смотревший на неё, сказал, будто угадав её мысли:
— Ты, птица-синица, садись-ка в тачанку, чем на коне трястись. А я рядом поеду, потому как мне тебя охранять надо.
Лиза с благодарностью взглянула на Василия. Они подошли к новенькой тавричанской бричке на рессорах. На задке повозки был привинчен пулемёт «Максим». Экипаж тачанки состоял из казаха-возницы и двоих пулемётчиков, почти без перерыва ругавшихся друг с другом.
— Братва, двигайся, — сказал Мухин.
— Опять кого-то чёрт принёс, и так места мало, — пробурчал толстяк в старой шинели.
— А ты сам, Груша, полтачанки занимаешь, — хмыкнул его напарник, полная его противоположность — долговязый и весёлый пулемётчик.
— А тебя не спрашивают!
— А ты езжай и да помалкивай!..
— Эскадро-оон! — раздался зычный голос Бакирова, перекрывая перепалку. — По коняя-мм! Рысью! Арш!
Поляна снова пришла в движение, наполнившись ржанием коней, бряцанием оружия и возгласами людей.
Лиза сидела в бричке рядом с пулемётчиком Грушей, который перестал ворчать и, достав горсть семечек, начал спокойно лузгать их, угостив Лизу и своего напарника, которого звали Ермолай. Рядом с бричкой, поглядывая на Лизавету, скакал Вася Мухин, рядом с которым бежал расседланный вороной конь Лизы.
— Давно вы Ахмета ловите? — спросила Лиза.
— Третий месяц, — отозвался Мухин. — Хитрый гад: как только мы его берём за жабры, уходит со своими варнаками через Чёрное ущелье в Туркестан. Там сил наберётся, отдохнёт и опять к нам горными тропами. А англичане этих гадов снабжают. Вы, говорят, идейные борцы против кафиров, за зелёное знамя ислама. В Торугарте уже два раза власть захватывал, сволочь. Он нас за нос водит как хочет. У нас своих людей мало. Крестьяне местные запуганы и невежественны. Вот такие дела, Лиза.
Ветер развевал чуб Василия и гриву его пегой кобылы, а Мухин продолжал болтать:
— Басмачей разобьём, давай к нам. У нас три девушки воюют в пулемётном расчёте. Я похлопочу, Бакиров возьмёт.
Лиза представила, какие лица будут у Беляева и Фейгельмана, когда она им скажет, что остаётся в Торугарте, в эскадроне краснопалочников, и чуть не рассмеялась.
Внезапно она испугалась: а чего она смеётся? Её друзья… Живы ли они?
— Сколько нам ехать до Восточного тракта? — тревожно спросила она.
— Ну, даст бог, к вечеру доберёмся, — отозвался Вася.
Лиза насмешливо посмотрела на него:
— Говоришь, что местные тут тёмные, аллаху молятся, а сам на бога уповаешь.
Ермолай, Груша и даже молчаливый казах-возница рассмеялись.
Мухин понял, что совершил промашку, и в досаде даже сделал круг рядом с тачанкой.
— Так это… привычка, — смущённо сказал он. — Я как-никак поповский сын, как тот богатырь Алёша из былин. Все уши мне в детстве своим богом прожужжал папаша, хотел, чтобы я тоже попом стал. Только с родителем своим тёмным я порвал. Говорю: пока не перестанешь опиум для народа курить, я с тобой не общаюсь.
— Вот-вот, — насмешливо отозвалась Лиза. — А сам, вижу, покуриваешь.
Пулемётчики, возница и даже сам Василий снова рассмеялись. Улыбнулась и Лиза.
Ей нравился этот простой и бесхитростный парень, как и она, волею судьбы оказавшийся в этих чужих для него местах.
(продолжение следует)