Голова. Глава 19 "Географ"⁠⁠

Географ

Рагимыч – как мы звали в школе нашего учителя географии и историка на замене, пришёл к нам в школу молодым педагогом года за два до моего выпускного 11-го, под самый конец 80-х. Его покойный отец, как тогда многим казалось, был «обрусевшим» узбеком из местной интеллигенции, порядком старше своей жены, а мать из немцев, депортированных в Среднюю Азию из Поволжья в войну. Педагогический он закончил где-то в России, там же после института отработав свои первые несколько лет. В нашу школу он ворвался на пике всесоюзной Перестройки, полный не только новых педагогических инициатив и обновлений, но и политико-социальных идей, развиваемых им в дарованной народу Гласности и свободе слова. Короче, это был абсолютно другой тип учительствующего – ученики того переходного периода от школьной столовой к МакДональдсу в телеке его не понимали, а учителя старой советской школы, воспитанные на нетерпящих пререканий методичках сверху, побаивались его свободолюбия и открытости. Казалось бы: урок географии - где там Северный полюс с белыми медведями, а где диктатура КПСС в руководстве страны? – но даже здесь он усматривал параллели, тыча в местный хищный Госаппарат, сидящий на горах хлопка, как на угодиях своей личной собственности.

Меня же наш географ заинтересовал своей личной библиотекой, когда на один из уроков он принёс книгу Фрейда «Введение в психоанализ», изданную совсем недавно, после её долгого запрета в стране карающей психиатрии. Понятное дело, что знаком я был с этим мистиком бессознательного лишь по ссылкам на его работы и высказывания у наших, советских, мастодонтов химического купирования нервозов. В плане некоторого понимания внутренней сущности человека мне был ближе Юнг, так же ранее запрещённый, но на одну книжицу от которого, успевшую издаться ещё в 1920-х, изрядно потрёпанную и без нескольких страниц, я случайно наткнулся на барахолке в Ташкенте.

-Только поняв себя, мы в состоянии понять и принять других! - категорично заявил тогда Рагимыч, потрясая перед нами Фрейдом, будто кто-либо из нас, завтрашних выпускников, имел хотя бы малейшее представление о неофрейдизме. - Только доверяя друг другу, мы сможем построить общее для нас будущее, где каждый из нас будет чувствовать себя своим, но тем не менее - свободной личностью! - вдохновенно закончил он свою получасовую речь социального реформатора на уроке землеведения.

До этого он пытался нам объяснить то, как выстроенный в ту или иную идеологическую структуру социум подавляет индивидуум, упёршись, таким образом, в своих выводах в идеи Эриха Фромма, одну из книг которого я прочитал в одолженном мне «самиздате». «Знай врага в лицо!» - принимал я в тот отрезок времени данный девиз близко к сердцу, поэтому вдумчиво изучал происходящие в человеке психические процессы, определяющие его действия.

-А вам не кажется, что уже в самом слове «Перестройка» заложена невозможность изменения существующего строя, - возразил я, закинув наживку вовлечённости в надежде получить доступ к библиотеке начинающего революционера-психоаналитика. – Перестраивается фасад власти, а её фундамент остаётся прежним. А что-то новое возможно построить лишь тогда, когда старое будет разрушено до самого основания. А принимая во внимание то, что на формирование личности не последнюю роль играет фактор социального устройства, которое всё ещё остаётся прежним, то… мы всё ещё бегаем по замкнутому кругу.

Про «успехи» перестроечных реформ мне не надо было вычитывать из газет в виде прорывных технологий надоев прямо в полях, и о наколотом в шахтах угле современной киркой, надёжно вылитой с помощью центробежного литья; так же телевизор, с его двумя каналами, рапортующими голодному населению о неминуемом увеличении внутреннего валового продукта, нисколько не внушал доверия к скорым переменам, которые настойчиво требовала рок-группа «Кино» с пост-панковским настроем. Мне хватало моих наблюдений за тем, как Семья в то время без особых усилий подстраивалась под политику «новых веяний и преображений» государства к лучшему. Но получалось всё наоборот – как рапортовали дела Семьи – чиновники и менты продавались охотнее, криминал обрастал влиянием и уважением в обществе, а свободу население получило лишь в просмотре порнухи, в подслушивании современной музыки и в причастии себя к прочим культурным ценностям Запада, но ни как в доступности власти для простых смертных.

Идеалисты же, подобные нашему географу, на то и идеалисты, чтобы самозабвенно верить в самое лучшее для человека, даже тогда, когда большинство из этой человеко-массы не то, что не понимает его идей о всеобщем счастье, но даже сам смысл «счастья» не осознаёт. Ибо в большинстве своём человек – стадо, ждущее от своих пастухов лишь сочного выпаса для своих тушек и благосклонности надзирающих за ними к их потребностям регулярных случек. И такие вот «географы», с жаждой знаний не только диалектических, но и духовных, метафизических, стадам лысых обезьян абсолютно не понятны. Нет, некоторое представление о Бытие и структуре ареала своего обитания – слава эволюции и дарованным ею рефлексам - хомо сапиенс имеет, но вот швырнуть яблоком в квантовую физику, или нащипать с ангелочка перьев для записи гимнов – здесь расширение Вселенной в их сознании зашло в глухой тупик. В данный момент мы не будем гадать каким способом материалисты наследуют уровень наивысшего интеллекта (лично я бы в этом случае применял не прогрессивную шкалу, а разделил бы «венец» мелового периода на абсолютно разные группы по структуре мышления и присутствия сознания), и тем более пока не станем вникать в процесс библейской «избранности»; но если бы наш географ позволил себе задуматься о столь редко встречающихся у среднестатистического человека дарованиях то ли от Природы, то ли от Бога, то ли от всего этого вместе взятого, то пыла бы у него, бороться за счастье для всех и вся, заметно поубавилось. А там, смотришь, то и пожил бы подольше, а не до своих тридцати с хвостиком…

Ответить ему мне на мой грубый социальный пессимизм, ограничивающий развитие личности, не дал звонок на перемену. Он терпеливо ждал, пока все мои одноклассники, собрав свои сумки и дипломаты, не покинут его класс в поисках следующего предмета. Я, вполне удовлетворённый своим хитрым манёвром завоевания симпатии, тем более не торопился.

-Не думал, что именно ты… - Мягкой и белокожей, но чёрно-волосатой рукой географ потёр лоб под густой и кучерявой шевелюрой. – Хм, настолько интересуешься психологией. Вернее, кто-то из вас всех здесь, вообще… - Он указал на пустой класс.

-Интересоваться-то можно, но вот чтобы удовлетворить своё любопытство – здесь засада с источниками знаний, - посетовал я, тщательно сформулированным заявлением на несовершенство мира. – У Юнга, которого мне удалось достать, и у того с корнем вырвано несколько страничных мыслей – видать, кто-то скурил их вместе с махоркой.

Многие, наделённые гибким умом выше среднего, обожают нестандартный юмор, поэтому и наш Рагимыч не смог не удержаться от улыбки, а следовательно, и от дополнительной симпатии ко мне.

-Я с Юнгом тоже познакомился в твоём возрасте, - поделился он со мной. – Правда, в оригинале, на немецком.

-Ого! – заставил я себя восхититься, ибо для лести не существует никаких моральных преград у тех, кому она адресована. – Ваша мама… - Скрывать то, что я был не в курсе о национальной принадлежности его родительницы было глупо – моя матушка была с ней знакома и он, думаю, об этом знал, так как не заметить главную блондинку нашего города, тем более члена Семьи, было просто невозможно.

-Нет, нет! – весело запротестовал он, и, обведя указательным пальцем горбинку на своём носу, выдал семейную тайну: - Отец - он превосходно владел идиш, а значит и немецким, к тому же был психиатром в нашей городской поликлинике. До высылки сюда практиковал в Ленинграде, познакомившись уже здесь с моей матерью, - ненавязчиво похвастался мой, уже ставший старшим, товарищ.

-Надо идти, скоро урок, - показательно засобирался я.

-Конечно, конечно! – согласился географ и, с некоторой, как и положено заминкой, предложил то, на что я и рассчитывал: - Если у тебя и вправду такой интерес, то можешь взять и почитать. – Он протянул мне Фрейда. – Вернуть, как прочитаешь, можешь мне домой, если хочешь. Книг у меня хватает – есть из чего выбрать!

-С удовольствием!

-Адрес дать?

-Не стоит, - заверил я его. – Я знаю, где вы живёте. 

Если философствующий романтик, вынужденный преподавать школоте географию и историю, получил в моём лице долгожданного ученика для выражения своего мироощущения, то в моё распоряжение досталась вся его семейная библиотека, которую начал собирать ещё его отец, ну, и прекрасный в довесок к ней собеседник. Мать его, вместе с которой он жил в большом родительском доме, женщиной оказалась милой и внимательной, с удовольствием поила нас чаем, угощая сладостями и выпечкой.

Одним летним вечером, когда аттестат у меня уже был в кармане, и я готовился к моим тогда первым вступительным экзаменам в юридический, мы сидели с Рагимычем у него на террасе и обсуждали одну из прочитанных книг Ницше. Мой бывший уже учитель спорил больше с самим собой, ну и с самим автором-сверхчеловеком, заявлявшим о себе как об «Антихристе». Но, по-моему, правильнее будет сказать о нём, как об «антихристианине», а в более широком смысле – «антирелигиозном, антифилософском, антикультурном и т. д. сверхчеловеке». Проблема была в том, что большая часть современного человечества всегда будет чьей-то: христовой, мусульманской, иудейской, эпикурейской, ближе к Сократу или Платону, марксистско-ленинской или монархической, будет отстаивать или Достоевского или Солженицына, цитировать Шекспира или Высоцкого, размышлять о Рембрандте или Чёрном квадрате, ибо гоминид – существо исключительно стадное, а так как в настоящее время мозг хомо сапиенса увеличился раза в три, развив префронтальную кору, но сам он лишился возможности в сплочённом групповом режиме скакать по прериям за добычей и от хищников, то вынужден по природе своей собираться в коллективы по интересам. Поэтому и будет человек разумный, но всё ещё гоминид, сбиваться в шайки, родственные связи, кланы, племени, этносы и расы, нации и государства, маршировать во славу социалистов, фашистов, монархов и прочих вождей, вдохновлять себя священными писаниями Заратустры, Иеговы, Будды и даже поделками их пророков, короче, стараться изо всех сил быть причастным к чему-либо, дабы не остаться одному на растерзание хищнику, сверхчеловеку.

Рагимыч же, человек не только образованный, эрудированный и с IQ значительно выше средней нормы, но отравленный геном морали и человеколюбия, активно не соглашался, понятное дело, с «сумасшедшим» Ницше. Своему бывшему учителю я не возражал, впрочем, как и самому Философу, догадавшемуся о сверхчеловеке и осознавшему его духовно-хищническую сущность, и не сумевшего пережить этого откровения, а до животного ужаса испугавшегося его и, удирая от проснувшихся в нём первобытных страхов, угодившего под конец жизни в среду обитания безумия. Что поделать – духи прошлых поколений и их первобытные страхи будут в нас, в ядрах наших генов непременно разбужены и явлены нам, если наша настойчивость в поисках духовных начал человека разумного не будет вовремя нами самими в нас обуздана.

-Миша, ты лучше расскажи про гостью нашу недавнюю, - посоветовала мама сыну, своему разбушевавшемуся в поисках абсолютного для всех человеков счастья, расставляя пиалы среди распахнутых знаниями книг и личных заметок в блокнотах и на отдельных листах. В её интонации ясно слышались нотки тревоги и озабоченности.

-Ах, да, это! – Беззаботное восклицание Рагимыча также таило в себе напряжение, что всегда проявлялось в зачёсывании назад своей пышной шевелюры всей пятернёй.

-Я, признаться тебе, Альберт, вначале приняла её за твою бабушку, правда, когда она помоложе была, или родственницу вашу какую – так сильно она была похожа на ваших женщин со стороны твоего отца, - поделилась хозяйка дома своими наблюдениями.

-Бывает, - согласился я, не придав тогда значения странному портретному сходству. – Мою маменьку, вон, до сих пор с Мерлин Монро путают, что не нравится папеньке, вынужденного, время от времени, кого-нибудь наказывать за неосторожные взгляды в её сторону, - поделился я «трагедией» родителей для смеха.

-Это – да! – рассмеявшись, подтвердила женщина городские хроники жарких водевилей, где вместо танцев – мордобой. – С тех пор, как твой отец привёз сюда Линду, его ревность только окрепла. – Хозяйка разлила всем чаю. – Но в этой «мадам» было не только внешнее сходство…

-Короче, - собрался с мыслями Рагимыч, - она намекнула на своё родство с моим отцом, а не… с тобой, как ни странно, Альберт. – Он криво усмехнулся шутке и глотнув горячего чаю, обжёгся. – По большему же, она лично хотела удостовериться в этом. Она показала нам старинную копию - „Matrikelbuch“ - типа родословной из синагоги в городе Броды во Львовщины, но в то время, первая половина 19-го века, это была территория Австро-Венгрии, поэтому на немецком. Так там дед моего отца, Зигфрид Натанзон – родной брат бабки её матери, не помню, как там их  всех имена… То, что мой отец переделал своё имя Рахам на Рахим, а фамилию Натанзон на Натанов – я знал, конечно, но то, что это узнала эта странная женщина… Тут без серьёзных связей не обойтись…

Натанзон? – что-то знакомое промелькнуло тогда у меня в голове, но так и осталось на задворках памяти, оттеснённое увлечением изучения психических рефлексом человека.

-А в чём был смысл её… поисков дальне-родственных связей? – поинтересовался я так, между прочим, проявив внимание к озабоченности хозяев дома.

-Я так и не понял… - Наш местный Страбон, скривившись под впечатлением недавнего визита странной гости, пожал плечами.

-Она так, между прочим, поинтересовалась у нас: слово «голова» - не говорит нам ни о чём? – усмехнувшись, припомнила мама географа. – Но тут же, увидев наше крайнее удивление на этот вопрос, тут же перевела разговор на что-то другое, обыденное.

-Да, глупость какая-то, в самом-то деле! – возмутился Рагимыч, всем своим видом показывая, как ему был неприятен тот нежданный визит мутной, но влиятельной незнакомки.

-Не совсем, Миша. – Оказывается, заботливая мама моего старшего товарища, сидела вместе с нами за столом со своей чашечкой чая, чего раньше за ней не замечалось. – Вот что у меня, после этой гостьи, не выходит из головы, так это вот приговорка твоего отца в моменты его редких эмоциональных возбуждений, помнишь?

-«Heiliger Kopf!“ («святая голова!» – нем.)?! – более чем живо припомнил сын. – Ты об этом его междометии?

-Другого, связанного с «головой», у него не было.

-Это верно, - согласился сын с матерью. – Я всегда, вернее с тех пор, как увлёкся историей, считал, что отец поминает голову Дионисия Парижского, обезглавленного на вершине холма Монмартра, «горе мучеников», затем взявшего своими руками после казни свою голову, и донёсшего её, голову, до места своей будущей могилы, и проповедуя ею, головою своею, на протяжении всего своего пути в несколько километров.

-Ого! – поддержал я историко-мифические увлечения своего бывшего учителя, размышляя в тот момент, к стыду моему в свете сегодняшних злоключений Семьи, о бесспорном влиянии философских идей Ницше - лишивших «сознание» главенствующей роли в поведении человека - на весь груз «бессознательного» у Фрейда, хотя последний зачем-то отрицал эти явные параллели.

-Вышел я на данного христианского святого «главоносца», возглавляющего ни один десяток ему подобных мучеников, с нимбами вместо голов, когда листал кельтскую мифологию, наткнувшись на Дуллахана – предвестника смерти, всадника без головы, но с нею подмышкой. У меня даже сложилось тогда своё мнение, что церковное предание о проповедующей «святой голове» Дионисия позаимствовано как раз у кельтов, чьи потомки в те времена Римской империи жили на территории той самой части Франции. Хотя, весь этот образ «говорящей головы» в кельтских мифах прослеживается ещё глубже, до «культа головы», считавшейся у них, как и у многих других в то время народов – «домом души»… Но спросить у отца про его, достаточно редко произносимое им словосочетание «святая голова!», мне как-то в голову не пришло. Может, это было вроде некой идиомы, типа – «обалдеть»? – спросил Рагимыч у матери.

-Я лишь припоминаю, как он отшутился, когда я поинтересовалась у него про столь странное его восклицание: мол, он ещё от деда слышал, что его предки, если нуждались в важном для себя совете или наставлении, то должны были это спросить у некой «святой головы» - то ли у кого-то из старейшин своего рода, то ли у раввина, то ли ещё какого мудреца. – Женщина пожала плечами. – А у них уже, у потомков, так сказать, это превратилось в своего рода „Donnerwetter!“ («ни фига себе!» - нем.).

-Он так и сказал? – уточнил сын.

-Скорее намекнул, а мне такого объяснения для столь незначительной мелочи, хватило с головой, поверь. – Хозяйка подлила всем чая, улыбнулась. – Ну, вот и отца вспомнили. Прекрасный был человек, мягкий, внимательный, прямо как ты. – Мать погладила руку сына. – Правда, когда мы с ним познакомились, он был постарше, чем ты сейчас, а я, - ещё не старая и сохранившая особую привлекательность женщина, посмотрела на меня, - не на много старше тебя, Альберт… Интересно, ты так похож на Линду, свою мать, а вот твой братишка после тебя, кажется Эдик – на отца вашего, вернее – на бабку твою…

Хозяйка дома на мгновение как-то странно задумалась, сжав руку сына… А вот что мешало мне, три года назад, заметить невероятную схожесть черт лица моего учителя географии с пусть более грубым и надменным сегодняшним фейсом братишки? Даже волосы Эдика, пусть и посветлее и короче стриженные, завивались как у Рагимыча, нос горбинкой, высокий и упёртый лоб. Правда тела у нас, спасибо материнской линии, не были даже близко такими волосатыми…

-Намёк понял? – рассмеявшись, вдруг спросила мать сына, поднимаясь из-за стола.

-Что?! – встрепенулся мой старший товарищ, с трудом возвращаясь к действительности из воспоминаний, видимо, об отце.

-Жениться тебе пора! Книги твои внуков мне не нарожают!

-Мама! – Я впервые увидел, как Рагимыч покраснел. – У меня ещё полно времени, до папиного… свадебного возраста!

-Ну-ну! – весело подбодрила мать сына, направляясь в летнюю кухню. – Ты ещё у книг своих про возраст их спроси!..

Ни жениться, ни оставить после себя потомства наш географ так и не успел – после того, как меня уже с осенним призывом, сразу после смерти бабки, сослали в погранвойска, не дав в первый раз возможности поступить на юридический, его в конце зимы следующего, 1992 года арестовали, судили и закрыли. Зачистили его, как и несколько первых тогда тысяч недовольных, на волне оппозиционных и студенческих волнений сразу после прихода к власти нового-старого, но уже более озверевшего и беспринципного руководства страны. Где-то через год матери сообщили, что сын её скончался в одной из тюрем, выдав ей на руки соответствующую бумажку, но скрыв место его захоронения…

Голова в багажнике помалкивала, я продолжать рулить, не без удовольствия, признаться, обгоняя поток металлолома, ставшим более плотным на ташкентской объездной.

Глупо отрицать то, что я якобы не замечал политической активности Рагимыча в его идиллических чаяниях о торжестве демократии и братской любви между власть имущими и холопами. Я знал о его поездках не только в Ташкентский Вузгородок (самый крупный в Средней Азии), но и о его пламенных речах на слётах оппозиционных Исламу Хакимову и его политгруппировке партий – его рабочий стол, за которым мы с ним часто делились своими мнениями о прочитанном, был завален набросками к его докладам и публикациям. Пару раз я примечал среди исписанных бумаг даже длинные списки то их соратников по движению к прекрасному и яркому будущему, то врагов, наделённых, зачастую, реальной властью и возможностями лишить этих хомячков не только жизненных красок, но и самого будущего… Стоп!

Я рванул руль в право и съехал на обочину. Ташкент остался за спиной, а родные пенаты ждали меня в получасе езды по погружающейся в поздневечернии тени дороге. Опустив окно и тут же получив в лицо и в лёгкие удар всё ещё разогретым дневной жарой воздухом, я в который раз оценил комфорт наличия кондиционера. Всматриваясь в просыпающиеся огоньки близлежащего городка, я пытался восстановить в памяти один из тех самых списков единомышленников Рагимыча, занимавших ведущие позиции в их протестном движении. Помню, пара имён тогда были даже знакомы по причине упоминания их в СМИ, и среди них был… Точно – это Джахангир Махмудов, тот самый журналист и политактивист, усердно копавший под Ислама Хакимова и его сестру Лейлу-Лилит, и поделившийся этой информацией с архивисткой из нашего суда, а также сотрудничавший с племянником-бунтарём этой высокопоставленной семейки!.. И на какой клубок умозаключений мне намотать теперь ещё и эти нити обрывочных сведений?!

Как бы я ни обожал возиться в хитросплетениях судеб и интриг, не только ради забавы и утоления моего расщеплённого сознания, но и объединяя его в поисках истины в целостную конструкцию, призванную удовлетворить мои ощущения Бытия, но на данном этапе поиска миграции смыслов голова разболелась у меня не на шутку. Всё как бы сходилось, замыкаясь по отдельности в логически правильные звенья, образующие закономерную цепь событий и их последствий. В эту цепь без особых проблем можно было добавлять новые звенья из фактов, интерлюдий и даже целых судеб, а что-то подправить или выкинуть и забыть! Но вот как соединить эту цепь в единое целое, какие два звена – первое и последнее, начало и конец – замкнут эту историю, чтобы её завершить?

Закрыв окно и поддав холодного воздуха, я выехал на дорогу. Большие и мощные фары иномарки весело и надёжно освещали путь, полуслепой отечественный автотранспорт, петляющих по избитым обочинам велосипедистов и уступающих дорогу даже свету пешеходов.

-Что, головняк накатил? – сочувственно поинтересовалась из багажника Голова и тут же безапелляционно сама и подтвердила: - Головняк! – В этот окончательный диагноз Пророка входили и ужасная мигрень, и заморочки с выводами, и непонятки с намерениями анализируемых, и просто усталость от всех и поделённых себя. 

Я не ответил, пытаясь просто отключить мозг и концентрируясь на дороге, на работе мотора, подаче искусственной прохлады, разбивающихся о лобовое стекло жуков и мошек, не замечая ни голосующих путников, ни бросающихся под колёса псин.

-Это правильно! - одобрила Голова мой настрой на отрешённость, в надежде очищения мозга от негатива, вызванного переизбытком информации. – Медитация – та же молитва, а молитва – правильная молитва – единение рассудка, души, сознания, всей твоей сущности с вечным и постоянным…

-А ты сам-то молишься? – перебил я его духовные нравоучения.

Пророк затянул с ответом настолько долго, что я даже пару разу за это время глянул в зеркало заднего вида – не восстал ли он там, обретя новое тело. Я не торопил его. Мы въехали в наш провинциальный городок, не знавший и даже не подозревавший об отпущении грехов.

-Молитва действительна, когда услышана тем, кому она адресована. – Я с трудом расслышал слова Пророка, произнесённые словно в необъятную пустоту, как и его беззвучные мольбы к вечности. «Глас вопиющего в пустыне» - лучше и не скажешь, доложу я вам!

-И вот, когда ты не услышан тем, кем бы тебе хотелось, тебя услышала она – Лейла-Лилит, и пошла на твоё голос, - усмехнулся я. – Как видишь, Пророк - незамеченным ты не остался, создав Семье кучу проблем с той стороны, откуда они совсем не ждали.  

«Или в этом и был твой план», - добавил я уже про себя, вновь не в силах побороть в себе тотальную подозрительность ко всем и вся, засвербевшей во мне следующим важным вопросом: кто или что было для Лейлы-Лилит первоисточником знания о Голове и её возможностях?! Ну, и понятное дело, что ей от неё нужно – пророчеств, знаний, каких-то откровений, или подзарядки духовной и телесной?