Гефест.Экспресс: Заказ №003 (запись 9)⁠⁠

Гефест.Экспресс: Заказ №003 (Запись 1. В которой я стою под дождём, а она забыла про молоко)

Запись 9. В которой Виктор везёт меня через весь город, а счётчик всё тикает

Заказ №7852
Статус: Доставлен. С помощью.
Груз: осетинский пирог с сыром и зеленью, горячий, в бумажном пакете.
Температура: 81°C при получении, 64°C при вручении. Я не виноват — пробки.

Заказ появился в сумке, когда я сидел на парапете у автовокзала и смотрел на междугородние автобусы. Они выползали с парковки, как сонные жуки, и уходили в дождь. Я люблю автовокзалы. Здесь никто не живёт подолгу. Все в транзите.

Сумка потеплела. Я открыл. Осетинский пирог. Стикер: «ул. Деповская, 17, кв. 5».

Деповская — это на другом конце города, рядом с железной дорогой. Далеко, а пирог остывает. Я прикинул время на велике и понял, что не успею. Пирог потеряет градусов двадцать, клиент получит тёплый, а не горячий ужин, и мне будет стыдно. Я не чувствую вкуса, но я помню, что осетинский пирог должен быть горячим.

Я поднял руку. Через минуту из дождя вынырнула жёлтая машина с шашечками. За рулём сидел Виктор.

Виктор — застрявший. Я познакомился с ним на втором году петли, когда навигатор умер, а я брёл пешком под дождём с остывшей пиццей. Он остановился рядом и сказал: «Садись. Ты выглядишь как человек, которому нужно доставить что-то срочное, даже если это уже не срочно». С тех пор он иногда появляется в нужный момент. Как все застрявшие, он чувствует, когда кто-то из наших попал в переплёт.

— Куда? — спросил он, когда я залез на заднее сиденье.

— Деповская, 17.

— Далеко.

— Знаю. Пирог остывает.

— Пирог — это важно, — серьёзно сказал Виктор и тронулся.

Ноль перебрался из сумки ко мне на колени и уснул. В такси пахло освежителем с ароматом «морской бриз» и старыми чеками. Счётчик на панели тикал, хотя мы ещё не тронулись. У Виктора он тикает всегда, даже когда двигатель заглушен. Это его проклятие: пассажир исчез из салона, не доехав до аэропорта, и с тех пор счётчик считает бесконечную поездку.

Мы ехали через город. Дождь то начинался, то заканчивался. Виктор молчал, но я чувствовал, что он хочет что-то сказать. Он всегда хочет что-то сказать, но не знает, как начать.

— Как твоя женщина? — спросил он наконец.

— Не знаю. Я её не нашёл.

— Но ты её слышишь.

— Иногда. И мысли тоже.

Виктор кивнул и замолчал. Потом сказал:

— Мой пассажир тоже молчит. Пять лет молчит. Чемодан на заднем сиденье, а его нет.

Я не ответил. Мы оба понимали, что это значит: у каждого из нас есть тот, кто исчез. Разница в том, что Виктор знает, где его пассажир — нигде. А я не знаю, где моя женщина.

Деповская, 17 оказалась старым домом у железнодорожных путей. Квартира номер пять была на первом этаже. Дверь открыла женщина в рабочей робе — кажется, обходчица путей.

— Пирог, — сказал я.

— О, наконец-то, — сказала она. — Я с ночной смены, жрать хочу — сил нет.

Она чиркнула на сумке — «Лида» — и хлопнула меня по плечу. Контакт. Покалывание. Плотность. Контакт был формальным, но не холодным — просто уставшая женщина хотела пирог, а не разговоров.

Я вернулся в такси. Виктор ждал с включённым счётчиком.

— Как пирог? — спросил он.

— Отдал. Она была рада.

— Это хорошо. Когда рады — это всегда хорошо.

Мы поехали обратно. Я смотрел в окно на мокрые улицы и думал о том, что Виктор пять лет возит пассажиров, которые исчезают. Я пять лет вожу заказы, которые появляются сами. Мы оба — часть какой-то логистической системы, только он — такси, а я — доставка. Может быть, мы работаем на одного и того же невидимого диспетчера.

— Знаешь, что я думаю, — сказал Виктор. — Может, мы все кого-то ждём. Ты — свою женщину. Я — своего пассажира. Но ждать — это не проклятие. Проклятие — это когда не знаешь, закончится ли ожидание.

— А если не закончится?

— Тогда привыкаешь. Или нет. Я вот привык.

Он остановился у моего велика. Я вышел. Ноль перебрался обратно в сумку.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Ты это... Если что — звони. Не в приложение. Просто кричи. Я услышу.

Он уехал.

Я сел на велик и поехал в сторону парка. Дождь наконец решился и зарядил всерьёз. Я спрятался под козырьком ларька. Ноль прижал уши — ему не нравился дождь. Я достал из кармана зелёный колпачок от перьевой ручки, который уронил Александр из предыдущего заказа, и повертел в пальцах.

Мысль пришла, когда я смотрел на лужи. Тихая, с оттенком удивления.

Интересно, почему мы всё время куда-то едем? Даже когда стоим на месте. Даже когда спим. Может, дело не в движении, а в том, что мы не на своём месте?

Пауза. Голос — в трубку, негромкий:

«…Инн, привет. Слушай, а ты когда-нибудь чувствовала, что ты на своём месте? Ну, вот прямо на своём. А не в транзите. Мне кажется, я всю жизнь в транзите…»

Я замер. Ноль прижал уши. Сигнал был слабым — она далеко.

Транзит. Она сказала «транзит». Я называю себя транзитом уже пять лет. Она тоже чувствует себя в транзите. Не из-за меня. Не со мной. Просто её жизнь — это тоже движение без остановки.

Может быть, поэтому я слышу её чаще, чем других. Может, мы с ней настроены на одну волну — волну тех, кто не на своём месте.

Я ничего не записал. Я просто поехал дальше.

Итог: пирог доставлен. Виктор рассказал про пассажира и про ожидание. Я понял, что мы все чего-то ждём, но Виктор прав: страшно не ждать, а не знать, закончится ли. Где-то далеко женщина без имени думает о транзите. Мы с ней говорим одними словами. Это ничего не значит. Или значит.

Следующий заказ ещё не появился. Но счётчик Виктора всё ещё тикает. И мой — тоже.