Дыра⁠⁠

Мишке было всего тринадцать, но он уже умел видеть то, на что другие закрыли бы глаза. Если живешь у самого края Гиблой-на-Хмури, у тебя просто нет другого выбора. Либо ты замечаешь, отчего без ветра колышутся болотные камыши, либо однажды просто не возвращаешься домой.

Он знал, что по ночам над торфяниками пляшут синие огоньки — холодные, как ледяная водка. Знал: тени за старой ольхой не двигаются вслед за луной — они живут своей жизнью. И уж точно знал про ту тварь у Чёрного ручья, что поселилась в корнях поваленной берёзы. Местные звали её Сухорука. Одно воспоминание о ней заставляло Мишку покрываться гусиной кожей, несмотря на безумный, удушливый июльский зной.

Такого лета в посёлке не помнили давно. Тайга была сухая, словно порох. По радио — простенькому, в треснувшем пластиковом корпусе, которое Мишка выменял у соседа на ведро сушёной черники, — хриплый диктор то и дело вздыхал и объявлял, что побит очередной температурный рекорд.

Вдруг приёмник пискнул, сердито зашипел, словно масло на сковородке, и замолк. Мишка изо всей силы огорошил его ладонью. Без толку. Только руку отсушил. Он перевернул аппарат, сдвинул крышку батареек и поморщился: старый плоский питающий элемент потек. Контакты густо облепила влажная белая соль.

— Зараза, — негромко выругался Мишка.

Он сунул бесполезную пластмасску в задний карман штанов. Без чужого хриплого голоса в лесу сразу стало слишком тихо. Вернее, звуки-то остались — ленивый стук дятла, зуд гнуса, шорох сухой хвои под ногами. Но сквозь привычный лесной шум пробивалось что-то ещё. Чужое. Опасное.

Мишка замер и вытянул шею. Он умел слушать. Так он прислушивался дома, когда отец возвращался с лесопилки «готовый», и надо по звуку шагов у крыльца понять: успеет ли он юркнуть под кровать или прямо с порога прилетит тяжелым кулаком в затылок.

— По-мо-ги-те…

Шум доносился со стороны «Дыры» — так в округе называли старый железнодорожный туннель

В голове сразу всплыли отцовские наказы. Трезвым отец бывал редко, но когда бывал, говорил страшно: «Услышишь, что в лесу девка плачет — не ходи. Увидишь грибы ровным кругом выросли — обойди за версту. За криком, что на человечий похож, не тянись. Не твоя это забота».

Но Дыра была особенным местом. Её пробили в гранитном отроге ещё до революции, хотели возить руду с дальнего прииска. Да только жила быстро иссякла, рельсы растащили, а туннель остался. Сначала через него срезали дорогу до дальнего покоса. А потом там начали пропадать люди. Идут парами, болтают о жизни своей крестьянской, один обернулся — а соседа нет. Будто сквозь землю провалился. Отец говорил, что так пропала его младшая сестра Лидка. Ушла в туннель за земляникой и не вернулась.

Собрались после этого мужики, притащили из поселка тяжелые лиственничные плахи и наглухо заколотили вход. Спаслись, называется.

Но сейчас из-за этих серых, потрескавшихся от старости досок отчетливо доносился детский плач.

— Эй! — крикнул Мишка, остановившись шагах в двадцати. Ближе подходить побоялся. — Есть кто живой?

— Помоги… — отозвался сиплый, сорванный голос. — Я застрял. Тут темно.

Мишка прищурился. В груди шевельнулось нехорошее подозрение. Жара будто разом отступила, сменившись ледяным сквозняком.

— Слышь, Пашка, хорош дурака валять! — крикнул в темноту, между щелей, Мишка. — Я твои штучки знаю. Опять с Лёхой на пару подшутить решили?

— Какой Пашка?.. — всхлипнул голос за досками. — Я Миша. Миша я! Помоги, у меня нога в камнях застряла.

Мишка хмыкнул. Было бы ему сейчас повеселее, он бы посмеялся.

— Ну да, конечно. А я тогда Гагарин, на Луну лечу. Отец сказал, к Дыре не соваться. Так что давай, вылезай, а то отцу скажу — он тебе быстро ремня всыплет.

— Не уходи! Кто ты? Откуда ты меня знаешь? — раздался из-за досок испуганный, даже жалобный голос.

— Я-то? Я Мишка с Кордона. Единственный и неповторимый. А ты — дурак набитый, — Мишка повернулся спиной к туннелю и зашагал прочь.

Голос сзади ещё что-то кричал, умолял, но Мишка только прибавил шагу.

У дома на крыльце сидел старший брат Пашка — угрюмый, шестнадцатилетний подросток, уже перенявший отцовскую привычку смотреть на мир волком. Он пил из горлышка мутную тёплую газировку.

— Где шлялся, заморыш? — Пашка плюнул под ноги.

— В лесу был, — Мишка попытался обойти его, но брат резко выставил ногу.

Мишка не удержался, полетел лицом в пыль, больно ободрав локоть. Из кармана вывалился мокрый приемник.

— Опа, — Пашка перехватил радио. — А чё оно сырое?

— Я в ручей уронил… отдай! — Мишка рванулся было, но брат наступил ему тяжелым сапогом на ладонь. Медленно, с наслаждением надавил. Мишка закусил губу, чтобы не завыть.

— Игрушки у него, — раздался из темноты сеней тяжелый хрип.

На порог вышел отец. Лицо у него было багровое, опухшее, под глазом желтел старый синяк.

— Ишь, радио у него. А у отца родного на опохмел денег нет. Дай сюда.

Мишка сжался. Он знал, что сейчас будет. В такие минуты отец не разговаривал. Он просто вымещал на младшем всё: и неурожай, и ушедшую три года назад мать, и собственную никчемную, пропитую жизнь.

Первый удар приемником пришёлся в скулу. Радио треснуло. Второй — в ухо. В голове у Мишки что-то звеняще лопнуло, мир покатился набок, окрашиваясь в рубиновый цвет. Отец бил методично, тяжело, наотмашь. Пашка безучастно смотрел со ступеньки, лениво потягивая из бутылки сладкий тёплый напиток.

Мишка очнулся только ночью, лёжа на полу в чулане. Всё тело ныло, словно его пропустили через мясорубку. Во рту стоял солоноватый вкус запекшейся крови. Одно ухо распухло и не слышало совсем.

Три дня он не мог подняться. На четвертый — тихо выполз через окно, пока отец спал в тяжелом пьяном угаре, а Пашка ушёл на озеро.

Мишка знал — больше сюда он не вернется. С него хватит.

Он зашёл в сарай, вытащил из ящика железную фомку и отцовский фонарик — увесистый, в обрезиненном металлическом корпусе. Бросил в брезентовый мешок старый ватный спальник, горбушку чёрствого хлеба и флягу с колодезной водой.

Он отправился к Дыре. Мишка решил: переждёт ночь в туннеле, там прохладно, а утром уйдёт через перевал к железной дороге. Уедет в город. Да куда угодно, лишь бы дальше от этого ада.

У входа в туннель было тихо.

— Эй! — шёпотом позвал Мишка, подходя к доскам. — Живой там?

Никто не отозвался.

Он примерился, загнал плоский конец фомки в щель между плахами и навалился всем своим нехитрым весом. Гнилое дерево затрещало. Мишка тяжёло дышал, стирая разбитой рукой со лба пот. Пальцы быстро покрылись мозолями, но через час тяжёлой работы ему удалось выломать три доски. Образовалась узкая, тёмная щель — как раз, чтобы протиснуться подростку.

Мишка включил фонарик. Жёлтый луч выхватил из темноты влажные каменные стены, покрытые склизким зелёным мхом. Пахло сыростью, плесенью и едва уловимой сладостью — так пахнет залежалая падаль.

Он протиснул вперёд мешок со спальником, фомку, а потом, затаив дыхание, полез сам.

Оказавшись внутри, Мишка поднял фонарик и обомлел.

У самой стены, чуть припорошенные каменной пылью, лежали вещи. Брезентовый мешок со знакомой оторванной лямкой. Рядом — синий ватный спальник с характерным бурым пятном на боку, от черничного варенья.

Мишка медленно подошёл ближе. Дрожащей рукой он поднял с земли сломанный, заржавевший фонарик. Точно такой же, как тот, что он сейчас держал в руке. Только этот был раздавлен, стекло раскрошилось.

— Как это?.. — прошептал он.

В страхе Мишка резко обернулся назад, к проходу. Но движение вышло слишком резким — рука с размаху ударилась об острый выступ скалы. Фонарик выскользнул из пальцев, грохнулся о камни, стекло жалобно звякнуло, и всё вокруг погрузилось в кромешную темноту. Словно туннель залили дёгтем.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — Мишка упал на колени, шаря руками по холодному, влажному полу. Фонарика нигде не было.

Он пополз назад, туда, где должен был быть свет из проёма. Но пальцы наткнулись на стену. Он шарил выше, ниже, вбок — везде были только холодные, шершавые лиственничные плахи. Никакой щели. Ни единого зазора.

— Эй! Помогите! — закричал Мишка, колотя кулаками по дереву. Кожа на костяшках мгновенно лопнула, оставляя на досках липкие следы. — Пашка! Отец! Снимите доски!

Он кричал до тех пор, пока голос не превратился в сухой шёпот.

В глубине туннеля что-то зашевелилось. Послышался тихий, шаркающий шорох, будто по камням волочились задубевшие ноги.

— Не кричи, — совсем рядом прошептал тонкий, как комариный писк, голосок. — Всё равно никто не придёт. Ты здесь уже был. И снова сюда придёшь.

Мишка отпрянул, вжавшись спиной в холодные доски. Что-то ледяное, склизкое едва ощутимо скользнуло по его лодыжке и снова уползло вглубь туннеля, тихонько подвывая от удовольствия.

Сколько прошло времени — день, неделя, год? В этой тьме время потеряло всякую форму. Мишка спал, свернувшись калачиком на холодном камне, пил теплую, затхлую воду из фляги и плакал, пока слёзы совсем не кончились. Иногда ему казалось, что в глубине туннеля плачет кто-то ещё — тихо, жалобно, по-детски.

И однажды снаружи раздались шаги. Лёгкие, быстрые. У самого входа зашуршала сухая трава.

Мишка вскинулся, подполз к доскам и изо всех оставшихся сил, закричал:

— По-мо-ги-те!..

— Эй! — донесся из-за досок звонкий, удивленный голос. — Есть кто живой?

Этот голос… Мишка замер. Сердце от волнения заколотилось. Он знал этот голос.

— Помоги… — прохрипел Мишка, прижимаясь губами к щели между досками. — Я застрял. Тут темно.

— Слышь, Пашка, хорош дурака валять! — отозвался снаружи мальчишеский голос. — Я твои штучки знаю. Опять с Лёхой на пару подшутить решили?

— Какой Пашка?.. — всхлипнул Мишка, чувствуя, как по щекам снова текут горячие, солёные капли. — Я Миша. Миша я! Помоги…

— Ну да, конечно. А я тогда Гагарин, на Луну лечу…

Мишка закрыл глаза. Ужас сковал всё его тело. Теперь он понял всё.

Это был круг. Замкнутый круг его собственной, маленькой никому не нужной жизни.

Снаружи послышались удаляющиеся шаги. Мальчик уходил, весело насвистывая какой-то простой мотивчик.

Мишка медленно опустился на колени, обнял себя за плечи.

И стал ждать.