Часть 5. Четыре голоса⁠⁠

Комната была странной.

Не было ни дверей, ни часов.

За одним столом сидели четверо.

Ленин — чуть подавшись вперёд, будто спор уже начался до его прихода.

Сталин — неподвижно, с трубкой в руке.

Брежнев — откинувшись на спинку стула, внимательно рассматривая остальных.

Горбачёв — с папкой перед собой.

Тёмыч стоял у стены.

Некоторое время никто не говорил.

Наконец Брежнев посмотрел на Ленина:

— И это вы всё начали

Ленин усмехнулся.

— А вы всё закончили?

Сталин медленно поднял глаза.

— Никто ничего не начинает и не заканчивает один.

— Хорошо сказано, — заметил Тёмыч.

Сталин посмотрел на него.

— Я не тебе сказал.

— Понял. Записывать не буду.

Брежнев тихо засмеялся.

Даже Ленин улыбнулся.

Только Горбачёв не улыбнулся.

Он перелистнул бумаги.

— Всё было сложнее.

Сталин посмотрел на него:

— У тебя всегда всё было сложнее.

Горбачёв поднял голову.

— А у вас всё было проще?

— Нет.

Пауза.

— Но я не объяснял это каждому встречному.

Тёмыч повернул голову к Горбачёву.

— Это, пожалуй, первое разумное замечание за вечер.

— Почему за вечер? — спросил Брежнев.

— Я не знаю, сколько здесь длится вечер.

Все посмотрели на него.

— Вот, — сказал Тёмыч. — Наконец-то хоть что-то я действительно не знаю.

На столе вдруг появился старый снимок.

Баку.

Четыре человека посмотрели на него.

Горбачёв первым отвёл взгляд.

Тёмыч ничего не сказал.

Он достал второй снимок.

Аллея Шехидов.

Тишина стала другой.

Брежнев нахмурился.

Ленин смотрел долго.

Сталин не прикоснулся к фотографии.

Горбачёв тихо сказал:

— Я пытался сохранить страну.

— А страна? — спросил Тёмыч.

Ответа не было.

— Иногда, — продолжил Тёмыч, — сохранить что-нибудь означает не только удерживать стены. Иногда надо понимать, что происходит внутри людей.

Сталин усмехнулся:

— Ты теперь понял?

Тёмыч посмотрел на него.

— Нет.

Сталин впервые улыбнулся.

— Хорошо.

Ленин положил ладонь на стол.

— Мы все хотели построить будущее.

Брежнев вздохнул:

— А люди хотели просто жить.

— И что в этом противоречивого? — спросил Ленин.

— Иногда очень много, — ответил Брежнев.

Горбачёв закрыл папку.

— Я думал, что если дать людям больше свободы говорить, система станет сильнее.

Сталин посмотрел на него:

— А если она уже не хотела становиться сильнее?

Горбачёв ничего не ответил.

Тёмыч подошёл к окну.

Ночной Кремль.

Снег.

Москва.

На башне часы.

Тёмыч посмотрел наружу.

— Вот теперь время вернулось.

Никто не спросил, какое.

Потому что все уже знали.

25 декабря 1991 года.

Поздний вечер.

В Кремле снимали красный флаг.

Четверо продолжали сидеть за столом.

Никто из них уже не выглядел победителем.

Ленин смотрел на пустую чашку.

Сталин медленно набивал трубку.

Брежнев поправил пиджак.

Горбачёв смотрел в окно.

Тёмыч стоял рядом.

— Ну что? — спросил он.

Ответил Брежнев:

— А что теперь говорить?

Тёмыч немного подумал.

— Ничего.

Он выключил свет.

В темноте остался только прямоугольник окна.

Красный флаг исчез.

Над Кремлём поднялся другой.

Тёмыч посмотрел на четверых.

— Кажется, ваша история закончилась.

Ленин тихо сказал:

— Истории не заканчиваются.

Сталин добавил:

— Заканчиваются государства.

Брежнев посмотрел на них.

— А люди остаются.

Горбачёв ничего не сказал.

И впервые за всё время Тёмыч тоже промолчал.

За окном была Москва.

А где-то далеко, на берегу Каспия, уже наступало другое время.

Historia est magistra vitae («История — учительница жизни»)

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОЙ ЭПОПЕИ