Богачка. Рассказ⁠⁠

Зинаида прожила неплохую жизнь. И сейчас, в свои семьдесят, чувствовала себя вполне сносно: жильё есть, дети пристроены, внуки заканчивают вузы. Ела то, что позволяло здоровье, а не кошелёк, одевалась по моде. Грех жаловаться.

Но всё же, в минуты, когда изредка планеты встают как-то не так, Зина впадает в лёгкое разочарование - всё же, она, могла жить чуточку получше. Чего сейчас отрицать - слишком уж много выпало на её судьбу, будто бы на небесах распределили на десятерых, а затем по ошибке досталось всё одной ей...

Она даже не берет в расчет своё полуголодное, холодное детство, забыла его. Все самые беды пришлись на молодой возраст, на самый нужный для счастья период... С годами она всё расставила и понимала одно - бедность, она окаянная, проклятая, мешала ей по настоящему дышать.

Только выписалась из роддома, как поняла, что дело плохо - пленок нет, самой есть почти нечего, бестолковый и слишком мягкий муж отдал остатки их копеек какому-то знакомому... Пришлось рвать целую простыню, чтобы хоть во что-то завернуть грудного сына.

Образования в своё время не получила, обманывать не умела - пошла работать на завод по производству обоев. Целыми днями, за небольшую плату стояла у аппарата для разрезки рулонов. Приходила уставшая, голодная - принималась варить пресную кашу для семьи, сдабривая её маргарином...

Муж, тем временем, оставшийся без работы, шилом прошивал заношенные детские ботинки, которые рвались каждый раз в новых местах. Клеил целлофаном и утюгом рваные обложки, затем с мылом и бумагой конопатил щели на старых окнах, из которых неимоверно дуло по ночам... Так, что забытое на подоконнике молоко замерзало в ледышку...

Ни пальто приличного у Зины тогда не было не сапог. Сейчас вспоминает с болью свою единственную болонью куртку, ярко зеленого цвета и бабульи, стоптанные сапоги без намёка на каблучок... А ведь она хотела быть красивой, нарядной, хотя бы не хуже других...

Другим зла не желала, жизнь свою не ругала. Правда, одна зависть всё же жила в ней - тихая, постыдная, от которой она сама себя стыдилась

Почему-то единственная завись в ней рождалась только к соседке с восьмого этажа, к Надежде Бояркиной. Самой невероятной богачке их подъезда. Да и всего дома, пожалуй...

Вот она точно родилась под счастливой звездой, тут и спорить нечего... Зима, а она вся такая шикарная, выходит из подъезда... В шубе до пола, увешанная золотом с головы до ног, на голове кудри... А пахло от неё как... Чем-то цветочным, богатым...

А не жаренным луком, как от Зинаиды...Двери у них дорогие, массивные, с хорошим замком, а окна свежие, поставили сразу качественные, как заехали..

Правильно, она наверное, выбрала мужа не по любви, как Зина, влюбившись без задних ног, а с умом. Сразу поняла, что шустрый парень будет. Сколько себя помнит Зина, её мужик, Надькин, Бояркин Анатолий, всегда на севере. Неделю дома, потом два месяца на вахте. Всего лишь раз выпал из графика, когда лежал полгода в больнице с переломом каким-то серьезным.

С местными женщинами Надя не общалась, с Зиной тем более - что ей говорить с нищенками, да неудачницами? О чём? О том как у дочери колготки изорвались? Или как тараканы замучили, трави их, не трави... К Наде и вовсе подруги не ходили почти, видно, надменная баба была, себе на уме...

Зина иной раз, по ночам, мечтала украдкой, перед сном...Вот она, такая деловая, берет шубу с вешалки, такую же как у Надьки, надевает, красит губы ярким, вешает на себя золото, кольца, серги, натягивает сапожки на каблуке и идет такая вся красивая, богатая...

Счастливая до невозможности... И мужчины, глядя на неё восхищенно цокают языками, мол, до чего же повезло её мужу...

Когда мода на дома пошла, съехала Надежда от них и больше не видели они её...

Прошла молодость Зины, вторая молодость, как говорится... Не вернуть. Да и чего попусту сейчас вспоминать о былом? Не дала судьба ей такого испытать, значит не судьба... Сейчас им с мужем по семьдесят лет, слава небесам, пока бегают оба, кряхтят, но грех жаловаться. Ну а то, что не довелось испытать...

Сегодня, возвращаясь из магазина, купив буханку свежего бородинского, Зина с мужем неспешно гуляли вдоль аллеи. Михаил, с деловым видом утверждал, что в этом году на дачу нужно купить новую теплицу, чтобы помидоры и огурцы уже ранним летом есть, а Зина горячо спорила с ним.

-Чем тебе старая теплица не угодила? Нет, печь будем в баню менять, а то кирпич тебе на голову свалится, потом лечи тебя, деньги трать. Теплицу он собрался ставить. Будто сам там копошится...

Навстречу шла худощавая женщина с двумя пушистыми собаками. Зина и Михаил прошли бы мимо, даже не взглянув. Но женщина вдруг остановилась, всплеснула руками и подалась к ним.

-Зина! Михаил! Сколько лет сколько зим!

Муж и жена опешили, уставились на незнакомку с растерянной улыбкой...

-Не узнали... Это же я, Надя Бояркина, соседка с восьмого этажа...

Зина удивилась - никогда бы не узнала в этой худенькой, почти высохшей женщине некогда справную, пышную Надежду. Сейчас она выглядела ничем непримечательно, даже просто, впрочем для прогулки с мохнатыми лапками самое то. Приглашение получилось как-то само собой.

-Ба...Надь, какие люди! Чего будем стоять на улице? Айда к нам, чаю попьём? Вон наш подъезд...Хотя чего я тебе говорю?

Компания добродушно засмеялась, направилась в сторону дома Зины.

У стола, за чашкой чая и домашнего пирога, разговор шёл плавно, легко - женщины делились возмущениями про повышение цен, про лекарства, что исчезли с аптек, про детей, что совсем не отдыхают и работают круглыми сутками...

-Ой, Зина, и не говори... Хотя чего уж тут, себя вспомни? Вечно как сайгак бегала, уставшая, себя не жалея...

Зина поджав губы кивнула - стало на миг чуточку жаль себя, и приятно, что такая "звезда" в своё время это замечала... Она не стала ходить вокруг да около, тем более ушли уже все переживания, страдания...

-А ведь я завидовала тебе, Надь, до слёз бывало доходило... Думаю, ну почему она как королева живет и бед не знает, а копаюсь среди гнилой картошке на оптовке, желая сэкономить...

Надя смотрела на Зину задумчиво, закивала головой...Только в её взгляде не было воспоминаний о счастье или безмятежной молодости... Наоборот, какое-то тоскливое сожаление, горечь...

-Ох, Зина... Сказала бы я... Да скажешь, что с жиру я бешусь...

-Ну а что, Надь, разве не так? Уж кто-кто, а ты, я думала, совсем бед не знаешь...

Надежда усмехнулась и покачала головой. Посмотрела на Зину, долго, внимательно, будто решала, говорить или нет. И решилась.

- Ох, Зина... Думаешь, я шубой той счастлива была? Думаешь, золото это меня грело?

Она провела рукой по столу, будто смахивая невидимую пыль.

-Я ж ни дня спокойно вздохнуть не могла. Ни единого дня.

Зина замерла. Пирог во рту стал сухим, как бумага.

- Тогда время какое было, помнишь? Грабили всех, и своих же, знакомых, соседей. У кого что побогаче, к тем и лезли. Мы с Толей как в крепости жили. Двери железные, замки три штуки. А всё равно страшно. Уезжал он на вахту, я ночами не спала. Каждый шорох слышала, каждый скрип. Всё казалось, вот-вот, сейчас дверь сломают, ворвутся.

Она замолчала, взяла чашку, но пить не стала. Просто держала в руках, грела ладони.

- У нас в подъезде два раза квартиру обнесли. У Петровых с шестого и у Морозовых с третьего. Пока хозяева на работе были. Всё вынесли, технику, деньги, украшения. А у Морозовых дочка дома была. Школьница. Пришла из школы, а в квартире чужой мужик. Она закричала, он её по голове ударил. Сотрясение, больница... Вот так, Зин. Днём, в будний день. Кто угодно мог зайти.

Зина сглотнула. Она помнила ту историю. Тогда весь дом гудел. Но она как-то не связала это с Надей. С её шубой, с её золотом.

-Я после того случая с ума сходила. Дети из школы придут, я уже у двери стою, жду. Каждый раз сердце в пятки. А если задержатся на десять минут, всё, паника. Звоню, ищу, с ума схожу.

Зина нарушила затянувшуюся паузу.

-А Толя твой?

Надежда горько усмехнулась.

- А что Толя? Толя на севере. Два месяца там, неделя дома. Неделю эту он отсыпался, отъедался, потом снова собирал сумку. Я его видела меньше, чем соседку по лестничной клетке. Словно и не замужем была. Словно одна всё тянула, детей, дом, этот страх проклятый.

Она поставила чашку. Руки чуть дрожали.

- Когда еще только богатство появилось, я думала -вот же оно, счастье. Всё есть - шуба, золото, квартира как у людей. А потом поняла, это не счастье. Это груз. Каждый день - как на войне. Богатой тоже надо уметь быть, а видно не научилась...

Весной, как потеплеет, я эти шубы, эти украшения - в мешки, и к сестре на хранение. Потому что если что — в первую очередь за ними полезут. В квартире держать страшно. Всё время оглядывалась. Все время боялась.

Зина сидела ни жива ни мертва. Она вспомнила свои мечты о такой же шубе. О золоте. О том, как она примеряла их в воображении перед зеркалом и чувствовала себя королевой. А теперь слушала Надю и понимала, что королевой та не была. Никогда.

- А помнишь, как вы с Мишей батарею везли?

Надежда вдруг резко улыбнулась. Голос её смягчился, в нём появилась какая-то щемящая нежность, приятное воспоминание, будто она про себя говорила.

-Чугунную, на старых санках детских. У вас тогда своя лопнула, а эту вы в ЖЭКе достали, очередь с обеда стояли, требовали шесть или десять секций. Идёте, тащите, ругаетесь, тут же смеётесь, если батарея вбок падала. Ты его, Мишку главное, пилишь, что не так держит, он тебя - что командуешь. А потом санки совсем перевернулись, батарея в снег упала, и вы оба хохочете. Стоите посреди двора, держитесь за животы...

Зина улыбнулась. Помнила. Надя тоже улыбнулась.

- Я тогда на балконе стояла. Смотрела на вас и думала - господи, какие же они счастливые. Нищая батарея, санки эти дурацкие, а они смеются. А у меня в квартире - шубы, золото, ковры. И тишина. И страх.

Она замолчала. За окном шумел город, где-то лаяли собаки, свои две собачки мирно сопели на коврике у порога. Шумно проехала грузовая машина.

- А по выходным, помнишь? Как ни гляну в окно - то вы ковер выбиваете всей семьёй, то за талонами стоите. Мишка с сыном, ты с дочкой. Потом идёте вчетвером, сумки тащите. Опять что-то спорите, но вместе. Дружно. В очереди то за мылом хозяйственным, то за капустой...

Зина кивнула. Она помнила эти выходные. Уставшие, вечно с пустым кошельком, вечно в заботах. Но почти всегда вместе. Мишка долго не работал, но в это время заботы по дому и детям взял на себя...

- А я до магазина дойти не могла без мыслей о том, как бы воры не нашли наши сбережения. У меня в шкафу с бельём, между простынями, деньги лежали. Смешно, да? Я не в банк их несла, потому что боялась, что банк лопнет. Я их дома держала и боялась, что дом обнесут. Некуда было спрятаться от этого страха.

Она посмотрела на Зину. Глаза у неё были сухие, но такие уставшие, будто она всю жизнь шла по битому стеклу.

- Говорила я Толе своем, хватит, не надо, обойдёмся. А он уже не мог. Привык. Говорил, пока жила есть, надо брать, что в руки идёт. Однажды полгода его не было, сразу три вахты отпахал. Вернулся с деньжищами огромными. Так его с поезда "встретили". Скорее всего, свои же кто-то навёл... Отмудохали так, что едва жив остался. Полгода потом кости восстанавливал, в больнице валялся. А я рядом сидела и думала - за что? За эти деньги проклятые?

Надежда вздохнула и откинулась на спинку стула.

- Я ведь и с бабами не дружила, Зин. Не потому что гордая. А потому что боялась — вдруг что ляпну, вдруг завидовать начнут, вдруг осудят. Проще было одной.

Зина вспомнила, как считала её слишком гордой, надменной... Ничего не сказала, устыдилась тех мыслей...

-И сейчас... Смотрю на тебя, Зина. Идёшь ты со своим Мишей. Спорите, ругаетесь. Он тебе про теплицу, ты ему про баню. А глаза-то у вас обоих- живые. Радостные. Вы друг за друга держитесь. А я всю жизнь одна. Как была одна, так и осталась. Дети выросли, разъехались. Толя... Толя рано ушёл. Здоровье на севере оставил. Всё нам, дурак, обеспечить пытался.

Она замолчала. В комнате стало тихо-тихо. Только часы на стене тикали.

Зина не знала, что сказать. Она всю жизнь завидовала этой женщине. Шубе, золоту, кудрям, аромату цветочному. А оказалось - завидовала пустоте. Страху. Одиночеству. Завидовала тому, чего у Нади никогда и не было.

- Надь...

Зина не знала что сказать, Надя махнула рукой.

- Не надо, Зин. Ничего не надо. Я просто... просто давно хотела это кому-нибудь сказать. А сказать было некому. Вот тебе сказала. Ты уж прости, что вывалила.

Зина встала, подошла к ней, обняла. Крепко, по-бабьи. Надя сначала замерла, потом обмякла, прижалась. И Зина почувствовала, как плечи её вздрагивают. Тихо, беззвучно.

Михаил вышел на кухню, глянул на них, ничего не сказал. Молча налил ещё чаю, отрезал пирога, поставил на стол. И вышел. Он всегда чуткий был, умел чувствовать, когда надо просто оставить.

Надя вытерла глаза, слабо улыбнулась.

- Вот так, Зин. У тебя батарея чугунная, ржавая на санках, а у меня шуба. И кто из нас богаче не знаю.

Зина села напротив. Посмотрела на неё, на эту худенькую, уставшую женщину с двумя пушистыми собаками. И вдруг ей стало очень жаль Надю.

-Ты приходи, Надь. Просто так. Без шубы. С собаками. Мы чай пить будем. Мишка пирогов напечёт. Он у меня мастер.

Надя улыбнулась, впервые за весь вечер по-настоящему, открыто, без горечи.

-Приду. Обязательно приду.

За окном темнело. Город зажигал огни. Где-то вдалеке шумели деревья. А на кухне у Зинаиды горел свет, и пахло бородинским хлебом, и две женщины, прожившие такие разные жизни, сидели рядом и молчали. И это молчание было теплее любых слов.

Михаил вернулся, глянул на них, хмыкнул.

-Так, ну что, бабоньки? Теплицу-то ставим или баню всё же? Ты, хоть Надюх, надоумь эту женщину...

Зина засмеялась. Надя следом. И в этом смехе было всё и прошлое, и настоящее, и всё то, что ещё будет у них впереди.