БЕЛАЯ СПИНА⁠⁠

Валентин Яковлевич всегда отличался весёлым нравом. По крайней мере, так говорили его сослуживцы, когда их впоследствии расспрашивали о случившемся.

Первого апреля прошлого года младший бухгалтер Воробьёв сказал ему, что у него вся спина белая.

Валентин Яковлевич рассмеялся.

Он смеялся долго, искренне, даже несколько неприлично для своих пятидесяти шести лет. Согнулся над столом, вытер слёзы, а когда наконец успокоился, попросил Воробьёва повторить. Тот повторил, и Валентин Яковлевич рассмеялся снова.

На следующий день шутку припомнили за обедом.

Посмеялись все, но громче остальных, разумеется, Валентин Яковлевич.

Ещё через неделю выяснилось, что он способен рассмеяться от одного лишь упоминания спины. Воробьёв показывал на него пальцем, говорил: «Валентин Яковлевич, а у вас…» - и этого оказывалось достаточно.

Постепенно шутка превратилась в маленький конторский обычай. Её произносили при встрече, перед обедом, после совещаний, иногда по телефону. Один новый сотрудник услышал о замечательном свойстве Валентина Яковлевича раньше, чем узнал, какую должность тот занимает.

К началу лета окружающие уже не находили в шутке ничего особенного. Иногда посмеивались не над самой фразой, а над тем, как безотказно отзывался на неё Валентин Яковлевич. Впрочем, отказаться от обычая было трудно. Он всякий раз смеялся так благодарно, словно ему оказали личное одолжение, и люди не хотели его разочаровывать.

Однажды за обедом он принялся рассказывать, как заменил дома аквариумный фильтр и едва не залил соседей. Он как раз дошёл до того места, где вода потекла под дверь в прихожую, когда кто-то перебил его известной фразой. Валентин Яковлевич тотчас расхохотался. Когда он успокоился и попытался вернуться к аквариуму, за столом уже обсуждали отпуск Марины Петровны.

Больше он о рыбках не рассказывал.

Однажды за обедом он отсмеялся и заметил, что остальные давно перестали смеяться. Кто-то наливал чай, кто-то уже взялся за ложку.

- А вам? - спросил он Воробьёва.

- Что мне?

- Смешно?

Воробьёв хмыкнул, скорее из вежливости. Валентин Яковлевич одобрительно кивнул и рассмеялся ещё раз.

К августу Валентин Яковлевич смеялся уже не так охотно. Однако стоило кому-нибудь произнести старую фразу, как его лицо само собой начинало растягиваться в улыбке. Отказывать окружающим в удовольствии он считал невежливым, да и объяснить, почему вчера было смешно, а сегодня вдруг перестало, ему представлялось затруднительным.

Он продолжал смеяться.

Незаметно для остальных Валентин Яковлевич стал ждать шутки. Утром он задерживался у дверей, когда мимо проходил Воробьёв; за обедом подолгу сидел, дожидаясь подходящей паузы. Если никто не вспоминал о его спине, к вечеру он делался рассеянным и раздражительным. Зато одна-единственная фраза немедленно возвращала ему хорошее расположение духа.

В сентябре он однажды сам спросил Воробьёва, не хочет ли тот ему чего-нибудь сказать.

Воробьёв не понял.

- Ну как же, - подсказал Валентин Яковлевич, поворачиваясь боком. - Вы обычно замечаете.

Когда младший бухгалтер наконец догадался, Валентин Яковлевич смеялся так долго, что у него заболел живот.

К октябрю смех стал сопровождаться мучительными приступами. Валентина Яковлевича скручивало, он хватался за живот, краснел, а иногда с таким трудом переводил дыхание, что вынужден был садиться прямо на пол. После приступов его тошнило. Он вытирал платком мокрое лицо, извинялся и уверял, что ничего не может с собой поделать: очень уж смешно.

В ноябре, после очередного такого случая, он потерял сознание.

Коллеги вызвали скорую. Врач велел Валентину Яковлевичу обследоваться и настоятельно посоветовал не доводить себя до новых приступов. На следующий день Валентин Яковлевич уверял, что никакой болезни у него не нашли. Коллеги слушали и старались не смотреть друг на друга.

Директор предложил ему взять несколько дней отдыха и показаться другому врачу. Валентин Яковлевич спросил, не собираются ли его увольнять. Директор заверил, что ничего подобного не имел в виду, и попросил только поберечь себя.

В тот же день в отделе условились больше не вспоминать при нём белую спину.

И тогда Валентин Яковлевич впервые почувствовал себя обиженным.

Ему казалось, что от него отвернулись. Люди, которые ещё вчера радовались его смеху, теперь при его появлении замолкали или принимались говорить о работе. Больше всего его задевал Воробьёв. Тот перестал показывать на него пальцем, а при случайной встрече в коридоре всякий раз находил причину поторопиться.

Валентин Яковлевич принялся сам напоминать окружающим о белой спине. Он умудрялся вставить её и в разговор о сроках отчёта, и в обсуждение сломанного принтера. Иногда произносил знакомые слова шёпотом, словно пробовал их на вкус, и после короткой паузы принимался смеяться.

Несколько раз коллеги подыграли ему из неловкости. Но смех теперь выходил натянутым, а у Валентина Яковлевича от него начинался новый приступ. Марина Петровна однажды отвела Воробьёва в сторону и попросила больше никогда ничего подобного не говорить.

Валентин Яковлевич заметил этот разговор. О чём шла речь, он не слышал, но остаток дня ни с кем не разговаривал.

Перед Новым годом на общем чаепитии кто-то рассказал историю, и сотрудники дружно засмеялись. Валентин Яковлевич, не расслышав её, машинально расправил плечи и повернулся к остальным спиной. Один за другим все замолчали. Он некоторое время стоял у стола с улыбкой на лице, затем поправил пиджак и сел.

К февралю он уже мог рассмеяться без чужой подсказки: достаточно было вспомнить знакомые слова. Смех выходил сухим, отрывистым. После него Валентин Яковлевич подолгу сидел неподвижно, будто прислушивался, не отзовётся ли кто-нибудь.

На триста тридцать первый день после первой шутки Валентин Яковлевич уронил электрический чайник.

Случилось это около одиннадцати часов утра. Мимо открытой двери проходил сотрудник из соседнего отдела. Он не знал ни о ноябрьском обмороке, ни о негласном запрете и, заметив Валентина Яковлевича, бросил старую конторскую шутку: у вас, мол, вся спина белая.

Валентин Яковлевич резко выгнулся. Чайник выпал из его рук, ударился о край стола и опрокинулся. Кипяток залил бумаги и обжёг ему ногу, но он продолжал смеяться, уже лёжа на полу среди мокрых листов.

Лицо его свело широкой, беспомощной улыбкой. Каждый выдох кончался хриплым шипением; вдохнуть он успевал едва-едва. В коротких промежутках Валентин Яковлевич скрёб пальцами шею, словно пытался расстегнуть слишком тугой воротник, хотя верхние пуговицы рубашки уже были расстёгнуты.

Марина Петровна закричала, чтобы все прекратили. Но никто и так уже не смеялся.

Валентина Яковлевича усадили. Пока коллеги охлаждали обожжённую ногу водой, он всё пытался объяснить, что виноват не чайник, а неожиданность: давно никто не говорил ему этих слов. К врачу его удалось отправить только после долгих уговоров.

На триста тридцать второй день он пришёл раньше остальных.

Накануне вечером Валентин Яковлевич купил в хозяйственном магазине пачку мела, который тщательно растолок в фарфоровой ступке. Получившимся порошком он густо натёр спину своего пиджака, а затем попросил соседку по лестничной клетке проверить результат.

Соседка сказала, что он испортил хорошую вещь. Это его чрезвычайно огорчило.

В конторе он с самого утра принялся ходить перед сотрудниками, нарочито поворачиваясь спиной. После вчерашнего ожога он прихрамывал, но упорно делал круг за кругом между столами. Поскольку никто не обращал внимания, он несколько раз откашлялся и наконец сам громко объявил:

- Господа, а у меня вся спина белая!

Никто не ответил.

- Вы посмотрите, - попросил он. - Теперь ведь и правда белая.

После этого Валентин Яковлевич захохотал.

Однако смех едва успел разойтись, как его согнуло пополам. Валентин Яковлевич ударился подбородком о край стола и прикусил язык. Изо рта потекла кровь.

Марина Петровна отвела его в уборную, дала воды и настойчиво посоветовала обратиться к врачу.

- А почему вы не смеётесь? - спросил Валентин Яковлевич.

Она ответила, что ничего смешного не видит.

Он долго смотрел на неё, после чего тихо сказал:

- Раньше видели.

На триста тридцать третий день он принёс на работу кулёк строительной извести.

Теперь его пиджак был совершенно белым, от воротника до самого низа. Известь забилась в швы, осыпалась с плеч, оставляла следы на стульях и дверных косяках. Валентин Яковлевич выглядел так, будто только что выбрался из-под обвалившегося потолка.

Он ещё несколько раз пытался привлечь внимание сослуживцев, но безуспешно. Директор пригласил его в кабинет и предложил взять отпуск. С бумагами, сказал он, как-нибудь разберутся.

Валентин Яковлевич согласился неожиданно быстро. Он только спросил, долго ли директор намерен обижаться.

- Я на вас не обижаюсь, - ответил тот.

- Но ведь я смешной?

Директор промолчал.

Тогда Валентин Яковлевич бросился к двери, распахнул её и выкрикнул на весь отдел:

- СМЕЙТЕСЬ! СМЕЙТЕСЬ, ТВАРИ! ЧЕГО ЖЕ ВАМ НЕ СМЕШНО?!

Никто не ответил.

Он стоял в дверях, дрожа и тяжело дыша. Потом внезапно обмяк, поправил воротник, стряхнул немного извести с лацкана и, попросив прощения, ушёл.

Больше на работе его не видели.

•  •  •

Первые три дня отпуска Валентин Яковлевич провёл дома.

О том, что происходило за закрытой дверью, позднее рассказывали соседи. Они слышали, как он разговаривал сам с собой, смеялся, а иногда громко плакал. Ночью из квартиры доносились глухие удары, словно там переставляли и волокли по полу тяжёлую мебель.

На четвёртый день Валентин Яковлевич спустился в хозяйственный магазин и купил два больших мешка гашёной извести. На пятый он пришёл ещё за несколькими и несколько раз возвращался, перетаскивая мешки домой по одному. Продавщица вспоминала, что покупатель всё время улыбался, но выглядел настолько измученным, что она предложила ему услуги грузчика со склада.

Он отказался, объяснив, что должен самостоятельно донести известь домой, потому что «иначе будет нечестно».

На шестой день соседка обнаружила его сидящим на лестнице.

Валентин Яковлевич был босиком, в домашних брюках и старой рубашке. Он держал перед собой небольшое зеркало и пытался заглянуть через плечо.

- Не получается, - пожаловался он. - Я всё время поворачиваюсь раньше неё.

Соседка спросила, раньше кого.

- Спины, разумеется.

Он объяснил, что спина постоянно уходит из поля зрения, а потому невозможно установить, достаточно ли она белая. На предложение воспользоваться вторым зеркалом Валентин Яковлевич обиделся и сказал, что это будет обман.

В тот же вечер он, по-видимому, принялся замазывать известью зеркала в квартире. Это выяснилось позже: на каждом из них остался тонкий белый слой с двумя осторожно процарапанными отверстиями для глаз. Перед одним зеркалом обнаружили следы коленей в известковой пыли. Соседи вспоминали, что в последние вечера за стеной раздавался то смех, то плач. Возможно, всё это время Валентин Яковлевич сидел перед собственным отражением.

Позднее на кухонном столе нашли тетрадь в клетку, исписанную одним и тем же предложением.

«У меня вся спина белая».

Строки становились всё мельче, слова налезали друг на друга. Последние страницы были испещрены каракулями, среди которых с трудом различались отдельные буквы.

На полях, значительно более крупными и неровными буквами, было выведено:

«А если это правда?»

•  •  •

На девятый день Валентин Яковлевич перестал открывать дверь.

Соседи заметили запах сырости, доносившийся из-под порога. По ночам в квартире шумела вода. Иногда слышался смех, такой слабый, что сперва его принимали за скрип старых труб.

На десятый день Валентин Яковлевич не ответил и на звонки из конторы. Директор попросил меня и Игоря Павловича съездить к нему. Мы приехали на следующий вечер, около семи. Ещё в подъезде мы заметили, что к двери Валентина Яковлевича ведёт светлый след, будто у него начался ремонт и кто-то долго туда-сюда таскал мусор и строительные материалы.

Дверь оказалась незапертой. Ручка была вся в извести, а на косяке сохранился белый отпечаток ладони.

В квартире было тихо и холодно. Окна стояли открытыми, несмотря на мартовский ветер. Тяжёлые занавески колыхались на сквозняке. Из глубины квартиры тянуло сыростью, прокисшей едой и затхлой водой.

В прихожей валялись пустые мешки из-под извести. Несколько были разорваны, один лежал поперёк прохода, остальные были пусты и лежали аккуратной стопкой возле двери ванной. На полу белел толстый слой порошка.

По нему тянулись следы босых ног. Там, где ступни были мокрыми, известь слежалась и потемнела, а там, где проступал линолеум, белели отпечатки пальцев ног и пяток. Следы шли из ванной в кухню, возвращались, поворачивали к комнате и снова сбегались возле ванной. Кое-где они ложились один на другой так густо, что пол казался истоптанным десятками людей.

Мы позвали Валентина Яковлевича. Никто не ответил.

Из кухни виднелся стол с оставленной посудой. В кастрюле без крышки засохло что-то бурое, покрытое островками плесени. Рядом стояла кружка с тёмным чайным ободком на стенке. Только фарфоровая ступка была вымыта и тщательно вытерта; её поставили на сложенное вчетверо полотенце.

Дверь в комнату оставалась приоткрытой. Оттуда доносилось ровное жужжание аквариумного компрессора. Белые отпечатки ног, расчерчивающие комнату, странно и чуждо смотрелись на тёмно-зеленом ковролине.

Сам аквариум стоял на тумбочке возле окна. Вода в нём была густо-белой, почти непрозрачной. На дне лежал известковый осадок, а возле поверхности медленно покачивались две мёртвые рыбки. Их то относило к стеклу, то возвращало обратно течением от пузырьков. На крышке аквариума лежала столовая ложка, покрытая засохшим белым налётом.

Игорь Павлович посмотрел на ложку, потом отвернулся. В комнату мы не вошли.

Свет горел только в ванной комнате.

Мы пошли туда, осторожно ступая среди влажных и сухих следов. Возле порога извести было столько, что она хрустела под подошвами. На стене рядом с выключателем белели отпечатки пальцев.

Ванна была полна белой жидкости.

Поначалу мне показалось, что внутри ничего нет. Поверхность оставалась почти гладкой, только у дальнего края едва заметно поднимались пузырьки.

Потом я увидел глаза.

Они смотрели на нас сквозь два небольших выпуклых стекла. Валентин Яковлевич надел обыкновенные плавательные очки с голубой резинкой и жёлтыми пластмассовыми застёжками. Резинка глубоко врезалась в припухшую кожу над ушами, вокруг оправы засох неровный белый ободок.

Глаза за стёклами прищурились. Валентин Яковлевич улыбался.

Он лежал в ванне, погружённый в известь почти целиком. Над поверхностью оставались очки, ноздри и тонкая щель рта. Щёки у него распухли, возле губ кожа побелела и растрескалась; на заросшем щетиной подбородке виднелись мокнущие красные полоски. Дышал он неглубоко, осторожно, словно каждое движение грудной клетки причиняло ему боль.

Когда он заговорил, из уголка рта вытекла густая белая струйка.

- А вот и вы.

Игорь Павлович выругался и вытащил телефон. Я видел, как он набирает номер скорой.

- Не надо, - попросил Валентин Яковлевич. - Не портите.

Я спросил, что он делает.

- Готовлюсь.

- К чему?

Он долго молчал, разглядывая нас. Потом глаза его чуть сузились, как бывает у человека, припасшего приятный сюрприз.

- К самой лучшей шутке.

Он заговорил старательно, словно разъяснял допущенную прежде ошибку. Раньше белой была только спина, и потому окружающие в любой момент могли обнаружить обман. Но теперь он сделал белым всё тело, а значит, больше нет никакого противоречия. Он действительно белый. Совершенно белый. Белый как нужно.

- Теперь ведь смешно? - спросил он.

Я попытался убедить его выбраться из ванны.

Валентин Яковлевич нахмурился.

- Вы не ответили.

- Валентин Яковлевич, пожалуйста…

- Я спрашиваю, смешно ли вам.

Я сказал, что ему нужна помощь.

Тогда он начал смеяться.

Сначала тихо, словно опасаясь потревожить нас. Потом громче, прерывисто, с болезненными вдохами. Белая масса вздрагивала у его подбородка. Каждый раз, когда он пытался втянуть побольше воздуха, лицо его на мгновение перекашивалось; но он упрямо продолжал смеяться.

Потом Валентин Яковлевич поднял руку.

Он сразу же охнул и опустил её обратно. Я успел заметить, что пальцы распухли, а белая, размокшая кожа на ладони собралась в толстые складки. Там, где складка разошлась, блеснуло красное, словно содранное место. Несколько мгновений он лежал неподвижно, сжав опухшие губы. Потом снова захихикал, уже почти беззвучно.

- Посмотрите! - попросил он. - Посмотрите, какой я теперь!

Он ухватился за оба края ванны. С первого раза подняться не удалось: руки подогнулись, и он тяжело осел в белую жижу. Валентин Яковлевич зажмурился за стёклами очков. Из его рта вырвался короткий, отчётливый стон, но, заметив, что мы смотрим, он поспешно превратил его в смешок.

Со второй попытки ему удалось встать на колени. По плечам и груди потекла густая известь. Под ней открывалась кожа разного цвета: почти белая там, где она набухла и отстала, ярко-красная на обнажившихся участках, местами серая и покрытая мелкими пузырями. Когда Валентин Яковлевич разогнул локоть, размокшая кожа на сгибе съехала складкой, словно плохо сидящая мокрая перчатка. Он судорожно втянул воздух и замер, пережидая боль.

На этом Валентин Яковлевич останавливаться не собирался. Он переставил ладони, медленно подтянул под себя ноги и поднялся во весь рост. Колени у него дрожали. Ступни скользили по дну, и он держался за края ванны с таким усилием, что распухшие пальцы едва не соскальзывали с гладкой эмали. Известь продолжала стекать с него тяжёлыми струями.

Наконец Валентин Яковлевич повернулся к нам спиной. Он сделал это очень осторожно, почти по частям: сначала переставил одну ступню, потом другую, затем развернул плечи. На спине белый налёт смешался с побелевшими участками кожи; между ними проступали красные пятна и тонкие, влажные полосы. Валентин Яковлевич постоял, собираясь с силами, и старательно расправил плечи, как перед фотографом.

- Ну? - спросил он, тяжело дыша.

Мы молчали.

- Ну скажите же.

Он обернулся через плечо. Кожа на шее натянулась, и он дёрнулся от боли. Однако тут же постарался улыбнуться.

- Пожалуйста.

Игорь Павлович стоял возле двери, продолжая отвечать на вопросы диспетчера.

Я стоял, не в силах произнести ни слова.

Валентин Яковлевич вдруг заплакал.

За стёклами очков заблестели слёзы. Они собирались у нижних краёв, не попадая на щёки. Он шмыгнул носом, попытался улыбнуться, но рот дрожал и плохо слушался. Потом с трудом разжал губы и произнёс совсем тихо:

- Я ведь всё правильно сделал.

Затем улыбнулся, будто вспомнил нечто чрезвычайно важное.

- Только вот спины своей я не вижу.

Он ещё раз попытался обернуться, чтобы посмотреть через плечо, и правая ступня поехала по скользкому дну. Валентин Яковлевич ударился боком о край ванны и опрокинулся назад. Белая жидкость выплеснулась на пол; на мгновение под ней исчезло даже его лицо.

Мы бросились к нему. Игорь Павлович успел подхватить его под мышку, я нащупал плечо и поднял голову над поверхностью. Известь попала мне на руки, забилась под ремешок часов. Валентин Яковлевич закашлялся, выплюнул белую жидкость и вдруг вцепился мне в запястье. Пальцы у него были скользкие и обожжённые, но он держал крепко.

Через заляпанные стёкла очков он смотрел на меня так внимательно, будто происходившее с ним до сих пор было недоразумением.

- Скажите, - прошептал он. - Вы ведь видели?

Я кивнул.

- И что?

Я хотел сказать ему, что всё хорошо. Что мы сейчас достанем его, отвезём в больницу и всё это закончится.

Но Валентин Яковлевич не дал мне заговорить.

Он медленно, с усилием растянул губы в улыбке.

- Она белая?

Я ответил, что да.

Лицо его просветлело.

- Ну вот, - сказал он. - А я говорил.

Валентин Яковлевич засмеялся. Смех тотчас перешёл в кашель и стих, но губы его ещё некоторое время шевелились, словно он пытался закончить начатое.

Игорь Павлович включил громкую связь и положил телефон на край раковины. Мы делали то, что нам велел диспетчер: помогали Валентину Яковлевичу выбраться из ванны и смывали с него известь под душем. Он сопротивлялся, повторяя, что мы всё испортим. Когда приехала скорая, я обнаружил у себя на запястье белый след от его пальцев.

•  •  •

Его увезли живым. Позднее врачи сказали, что Валентин Яковлевич получил обширные химические ожоги и умер в больнице через два дня. По их предположению, в известковой жиже он пролежал несколько часов; полная тяжесть повреждений стала ясна лишь на следующие сутки. Врачи несколько раз спрашивали, зачем он это сделал. Мы с Игорем Павловичем всякий раз пересказывали его объяснения. Других у нас не было.

Директор распорядился, чтобы в конторе больше никогда не шутили про белую спину. Распоряжение оказалось совершенно излишним.

Марина Петровна написала заявление на увольнение.

Воробьёв, тот самый, который когда-то произнёс шутку первым, на похороны не пришёл.

Валентина Яковлевича похоронили в закрытом гробу. В тот день шёл поздний сырой мартовский снег.