А теперь о погоде⁠⁠

Это перевод истории с Reddit

Я работаю «голосом в эфире» уже шесть лет, хотя называть себя синоптиком — это как присвоить чужое звание. Сценарии приходят через древний факс на термобумаге, прикрученный к углу моего стола. У него нет телефонной линии. Шнур питания валяется на полу, свернувшись дохлой змеей, но машина всё равно оживает с воем. Бумага, которую она выплевывает, всегда холодная — холоднее, чем воздух в комнате. Я даже не помню, как попал на эту работу. Не помню собеседования. Не помню, как подавал резюме. Помню только, как посреди сна зазвонил телефон, и голос сообщил, что я выхожу в понедельник. Теперь я сижу в будке от рассвета до заката и читаю всё, что выдает машина. Кто-то же должен говорить им, что надвигается. Кто-то должен дать им шанс убежать.

Большую часть времени машина — я зову её «Специалист» — просто кряхтит. Она гудит на низкой частоте, от которой ноют зубы, и в конце концов выплевывает язык термобумаги, воняющий палёным маслом и старым электричеством. В «хорошие» дни сообщения скучные. Легкая изморось. Переменная облачность. Те новости, что позволяют мне притворяться обычным парнем при деле.

Но бывают и другие дни.

В такие дни «Специалист» не просто гудит — он орет. Это похоже на механический припадок: звук шредера, подавившегося костью, и истошный вопль умирающей кошки. Когда бумага наконец выползает, краска на ней еще влажная и маслянистая. Сама бумага на ощупь как кожа, только что содранная с кого-то в душе. Помню, как прогноз изменился в первый раз. Там вообще ничего не было про небо.

«Густой туман на ближайшие 2 часа. Если услышите стук в дверь — не открывайте. Не спрашивайте, кто там».

Или:

«Грозовой фронт. Если увидите в отражении мертвого родственника — не подавайте виду. Они ищут приглашение».

Я обязан зачитывать эти слова в микрофон. Обязан держать голос ровным, даже когда чувствую, как «Специалист» пялится мне в затылок, выжидая, не пропущу ли я хоть слог. Потому что там, в тихих домах и едущих машинах, люди слушают. И я — единственный, кто говорит им, как остаться в живых.

На станции я не совсем один, хотя часто так кажется. Есть еще Рик и Эшли.

Эшли занимается местными новостями и анонсами. Она... легкомысленна. Слишком легкомысленна.

Она порхает по темным коридорам с такой бодрой, кофеиновой энергией, которая ощущается как зазубренное лезвие на фоне тишины в будке. Она приносит мне кофе — черный, горький, слегка отдающий тем же горелым маслом, что и факс, — но никогда не смотрит на «Специалиста». Никогда не спрашивает, почему мои прогнозы погоды звучат как инструкции по выживанию. Она просто улыбается, сверкая в люминесцентном свете слишком белыми зубами, и говорит: «Так держать».

А еще есть Рик. Рик — это призрак в машине. Он следит, чтобы свет не погас окончательно, а канализация не поперла в вестибюль. Человек в масляных пятнах и с тяжелыми вздохами. Мы почти не разговариваем, и меня это устраивает. Он просто мелькает на периферии зрения, подтягивая болты на вещах, которые не должны болтаться, и с опаской, изможденно поглядывает на стены.

Они заполняют паузы между моими эфирами, создавая тонкую видимость «офисной жизни». Но иногда, когда «Специалист» начинает свой ритмичный, перемалывающий кости визг, я замечаю, как они оба замирают. Буквально на секунду. Улыбка Эшли сползает, а Рик сжимает гаечный ключ так, что костяшки становятся серыми.

Был вторник, ничем не отличающийся от остальных. Я зашел в будку — тесную коробку, пахнущую статикой и пылью, — и легонько похлопал «Специалиста» по его холодному бежевому корпусу. Это был мой утренний ритуал: признать присутствие зверя, прежде чем он проснется.

Через минуту впорхнула Эшли с двумя стаканчиками. Её жизнерадостность в этом маленьком пространстве казалась слишком громкой, как радио, настроенное не на ту волну.

— Готов к еще одному веселому денечку? — спросила она, и улыбка её сидела как прибитая.

— Ну, можно и так сказать, — ответил я. Кофе был обжигающим, пар вился в воздухе, словно призрак.

— Ой, Томас, — хихикнула она, пятясь к двери. — Я же знаю, что за этим каменным лицом прячется доброе сердце.

Я выдавил подобие усмешки, и она исчезла в коридоре. Оставшись наедине с гулом электроники, я повернулся к окну. Это была единственная часть работы, которая мне нравилась. Парковка была маленькой — серый клочок асфальта, вырванный у густого, наступающего леса. Отсюда я мог видеть единственную дорогу, уходящую в чащу.

В такие утра, когда туман цепляется за верхушки сосен, всё выглядело умиротворенно. Но это был хрупкий покой — такой бывает на кладбище, пока первая лопата не вонзилась в землю. Деревья стояли так неподвижно, что казались не деревом и хвоей, а толпой людей, замерших в гробовом молчании и ждущих, когда я отвернусь.

Я надел гарнитуру, чувствуя холод пластика на висках. На заднем плане через мониторы пробивался голос Эшли — певучий, ритмичный и совершенно оторванный от холодной реальности моей будки. Я перестал её слушать. Я ждал единственного звука, который имел значение.

И он раздался. «Специалист» не просто начал печатать — его забило в конвульсиях. Резкий металлический скрежет разорвал комнату, словно ножом провели по доске. Свежий язык термобумаги выскользнул, сворачиваясь кольцами на полу. Я схватил его, сердце тяжело и медленно ухнуло в ребра.

Я придвинулся к микрофону и дважды легонько стукнул по нему. Тук-тук. Как пульс.

— Доброе утро всем, — сказал я своим привычным, отработанным тоном. — С вами Томас и прогноз погоды. Сегодня день будет мрачным. Ожидайте моросящий дождь в течение всего утра и похолодание с севера.

Я читал слово в слово. И не дышал, пока не закончил предложение. Я никогда не осмеливался на отсебятину, никогда не пытался сокращать. Даже «нормальный» отчет ощущался как контракт. Если «Специалист» сказал изморось, я говорю изморось. Если я изменю хоть слово — назову это ливнем вместо дождя — у меня возникало тошнотворное чувство, что мир снаружи вывернет себя наизнанку, лишь бы подстроиться под мою ошибку. И я не хотел нести ответственность за звук этого хруста.

Часы сливались воедино, отмечаемые только медленным ползанием теней по парковке. Больше обновлений от «Специалиста» не было. Он сидел молча, как бежевое надгробие на моем столе, излучая тупое электрическое тепло.

В перерывах между своими сегментами Эшли прислонялась к дверному косяку и болтала ни о чем: о местных благотворительных ярмарках, о новой песне в чартах, о мелочах мира, который казался всё более далеким. Мы поддерживали легкий тон. Приходилось.

Позже обычного мимо будки прошаркал Рик. Он тащил тяжелый ящик с инструментами, который лязгал ржавым железом; глаза Рика были прикованы к точке в паре сантиметров над полом. Я не спросил, почему он задержался. Он не стал объяснять.

Это был наш негласный контракт, подписанный в тишине станции. Мы не говорили о начальнике, которого никто никогда не видел. Мы не сравнивали записи о призрачных звонках, которые выдернули нас из привычной жизни и бросили за эти столы. В неведении был комфорт. Если я не спрашивал Эшли, как она сюда попала, ей не приходилось спрашивать меня, почему я читаю инструкции по выживанию городу, который думает, что я просто толкую про дождь.

Мы были тремя незнакомцами, затаившими дыхание в темноте и притворяющимися, что если мы будем просто делать свою работу — если Рик не даст трубам орать, а я буду идеально читать сценарий — темнота нас не заметит.

— Слушай, Томас... Я тут подумала, может, ты хочешь сходить на фермерский рынок в эту субботу?

Голос Эшли изменился. Высокая, готовая к эфиру восторженность сменилась чем-то более мягким, хрупким. Она смотрела на свои туфли, обводя пальцами край кофейного стаканчика. Впервые за годы она признала существование мира за этими четырьмя стенами.

— А, ну да, — ответил я, и слова показались мне тяжелыми. — Почему бы и нет.

Я убеждал себя, что это просто одиночество наконец пробило её броню. Она подняла глаза, и на секунду её улыбка перестала быть маской — она была настоящей, такой яркой, что в тусклой будке стало почти тепло.

— Замечательно! — просияла она и почти вприпрыжку скрылась за углом. — Жду не дождусь.

Я смотрел ей вслед, чувствуя, как у самого фантомно дернулась мышца в попытке улыбнуться. Завтра утром куплю ей кофе. Настоящий, в кофейне по дороге, а не ту жженую бурду, что мы пьем здесь. Я позволил себе представить солнце субботним утром.

И тут «Специалист» закричал.

Это не был обычный скрежет. Это был затяжной, влажный звук, будто пила наткнулась на комок хрящей. Воздух в будке мгновенно заледенел, запах горелого масла сменился резким металлическим привкусом приближающейся бури. Машина не просто печатала — она трясла весь стол, выплевывая полоску бумаги, которая выглядела обугленной по краям.

Я не хотел смотреть. Не хотел знать, какая погода требует таких звуков. Но кто-то должен был им сказать. Кто-то должен был попытаться спасти их жизни.

Я потянулся к бумаге, пальцы дрожали. Жар, исходивший от неё, ощущался как лихорадка. Я разгладил её на столе и придвинулся к микрофону. Голос звучал тонко, как хрупкая нить в наступившей тяжелой тишине станции.

— Внимание, слушатели, — начал я, пробегая глазами по зазубренному тексту. — Срочное обновление на ночь. Нас ждет резкая температурная инверсия. Начиная с 18:00 со стороны леса пойдет густой локализованный туман. Видимость будет практически нулевой.

Я запнулся. Следующая строчка была не про давление или силу ветра. Она была напечатана крупным, дрожащим шрифтом.

«В тумане будет слышен детский плач. Не выходите на улицу. Не светите фонарем в мглу, чтобы найти ребенка. Если плач начнет походить на ваш собственный голос, закройте уши и не подходите к окнам до рассвета».

Я сидел, и красный свет индикатора «В эфире» заливал мои костяшки, как кровь. Я думал об Эшли, о её «бодрости» и планах на субботу. Думал о дороге с парковки, которую сейчас заглатывал серый, неестественный прилив.

«Специалист» издал последний влажный щелчок — звук, будто язык присох к нёбу и оторвался, — и остыл.

Шесть часов вечера отозвались тяжелым механическим ударом станционных часов. Я перехватил Эшли и Рика у тяжелой стальной двери выхода.

— Туман, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло даже для меня самого. — Помните прогноз. Оставайтесь внутри. Не... не ищите источник шума.

Они оба кивнули. Улыбка Эшли исчезла, сменившись тонкой, напряженной линией тревоги. Рик даже не взглянул на меня; он просто поправил ремень своего тяжелого ящика и шагнул в вечер. Впервые за шесть лет наш «негласный контракт» затрещал по швам. Мне было не плевать, доберутся ли они домой. Мне было не плевать, увижу ли я их завтра.

Когда я вышел наружу, воздух не просто ударил меня — он меня поглотил.

Туман не был дымкой; это был физический вес с привкусом мокрого пепла и статики. Он лип к коже, мгновенно пропитывая пальто. Точность «Специалиста» была как острое лезвие — безупречная и холодная. Я едва видел капот своей машины в трех метрах от себя.

Сквозь колышущиеся серые занавеси я увидел Рика. Он стоял у открытой двери своего ржавого грузовика, но не садился внутрь. Он смотрел назад, на радиостанцию, его силуэт казался приземистым и одиноким в мареве. Он выглядел меньше обычного, плечи ссутулились под грузом горя, которому я не мог дать имени.

Я поднял руку, чтобы окликнуть его — спросить, всё ли в порядке, — но слова застряли в горле. Туман между нами, казалось, уплотнился, пульсируя медленным ритмичным светом, который исходил явно не от фонарей. Прежде чем я обрел голос, Рик залез в кабину. Дверь закрылась с глухим, окончательным звуком, и его габариты расплылись в тумане, как два затухающих уголька, прежде чем исчезнуть совсем.

Я стоял в тишине с полуподнятой рукой и слушал. И тут из самой глубины леса донеслось.

Первый слабый, тонкий детский вопль.

Я проигнорировал звуки в тумане. Это навык, который я отточил за шесть лет: умение запирать эмпатию в ящик и идти дальше. К тому времени, как я добрался до своей двери, мир снова затих. Правила «Специалиста», кажется, действуют только тогда, когда ты стоишь на его территории.

На следующее утро мир выглядел как вымытый до блеска. Туман исчез, будто его и не было, оставив деревья четкими и яркими на фоне бледного неба. Я выехал пораньше, мотор моей машины весело урчал, когда я заезжал в «драйв-ин» местной кофейни. Купил два кофе: обычный черный для себя и что-то более легкое и сладкое для Эшли. Тепло стаканчиков в ладони ощущалось как обещание.

Я на самом деле с нетерпением ждал приезда на станцию. Хотел увидеть её лицо, когда она увидит напиток. Хотел верить, что вчера люди прислушались к моему голосу — что они остались дома, закрыли уши и проигнорировали призрачный плач в тумане.

Стаканчики стояли на пассажирском сиденье, салон заполнял сладкий аромат ванильного латте. Я заехал на парковку станции, думая о субботнем рынке, о солнце, о чем угодно, кроме радио.

А потом шины наехали на что-то мягкое. Влажный, тяжелый «шмяк», совсем не похожий на выбоину.

Я ударил по тормозам. Желудок сделал холодный кувырок, когда я посмотрел через лобовое стекло. Парковка больше не была серой. Это была мозаика из сырого, блестящего мяса и перепутанных конечностей.

Они не были просто мертвы. Их... переделали.

С десяток фигур были разбросаны по асфальту, но геометрия была в корне неверной. Я видел мужчину, чье туловище вытянули и свернули кольцами, как садовый шланг, а ребра вывернули наружу, образовав зазубренную костяную клетку. Рядом с ним женщину вплавили в ствол сосны, её кожа была натянута так сильно, что стала прозрачной, обнажая судорожно пульсирующий механизм органов, которые не должны были работать.

Но от их лиц мне захотелось кричать, стиснув зубы.

Рты были растянуты в невозможные, зияющие вертикальные овалы, кожа щек содрана до челюстных костей. Глаза были не просто выпучены; веки удалили, оставив кровавые шары, которые пялились в никуда. Это выглядело в точности как застывшая мука с картины «Крик», только исполненная в дрожащих мокрых мышцах и синюшном жире.

Худшим был звук. Это был не ветер. Это был низкий, клокочущий свист, доносящийся из этих кавернозных ртов — звук воздуха, выходящего через разрушенные трахеи. Они всё еще дышали. Туман не закончил работу; он просто изменил их форму.

В самом центре этого месива я увидел знакомую синюю куртку. Рик.

Его тело расплющило, будто из него вынули все кости. Шея была вытянута, как ириска, и обмотана вокруг его ржавого ящика с инструментами.

Я пошел по асфальту, и земля под ногами казалась... губчатой. Я старался не смотреть вниз, но влажный хлюпающий звук под подошвой заставил меня опустить глаза. Я наступил не на камень. Я наступил на язык — длинную серую ленту мышц, тянущуюся из кучи того, что раньше было курьером. Он всё еще дергался, пробуя воздух на вкус, хотя всё остальное в человеке превратилось в плоскую оболочку из раздробленных костей и лопнувших внутренностей.

Я шел к входу, дыхание было неглубоким и рваным. Слева от меня две фигуры были сплетены воедино. Их конечности заплели, как косички из теста, кожа срослась так бесшовно, что я не мог понять, где заканчивается один человек и начинается другой. Они выглядели как человеческий узел, скульптура из фиолетовых кровоподтеков и обнаженных сухожилий. Один из них повернул голову, которая представляла собой просто зияющую беззубую дыру, и из его уха вытекла густая желтая жидкость, когда он попытался застонать. Звук был как воздух, выходящий из проколотой шины.

Я прошел мимо велосипедной парковки, где на раме висел подросток, словно мокрое полотенце. Его позвоночник удалили — бог знает как — и обмякшее тело завязали узлом вокруг металлических прутьев. Его глаза, застывшие и стеклянные, следили за мной. Теперь он был просто мешком с жидкостью и мясом, но его пальцы продолжали отбивать ритмичный, бессмысленный такт по металлу. Тук. Тук. Тук.

Я добрался до тяжелых стальных дверей станции. Моя рука замерла над ручкой — та была покрыта тонкой прозрачной пленкой слизи.

Я не оборачивался. Не мог. Вытер руку о штаны, схватился за скользкую рукоятку и потянул.

Эшли съежилась над своим столом — маленький дрожащий комок цветочной ткани и ужаса. Её дыхание превратилось в серию влажных, прерывистых всхлипов, а глаза были прикованы к мониторам охраны — маленьким зернистым экранам, которые показывали ту самую «мозаику», через которую я только что прошел.

— Я... я... уже вызвала полицию, — пробормотала она, её голос был похож на тонкий свист. Она не смотрела на меня. Не могла. — Мне... так страшно, Томас. Тела. О боже, эти тела при свете. Они всё еще шевелятся.

Я просто поставил сладкий, пахнущий ванилью кофе на край её стола. Струйка пара поднималась вверх, неся запах мира, которого больше не существовало. Я наклонился и одарил её доброй, профессиональной улыбкой — такой улыбкой распорядитель похорон подбадривает скорбящих. Я коротко и сухо кивнул ей.

— Пей, Эшли, — тихо сказал я. — День будет долгим.

Она посмотрела на стаканчик так, будто я подал ей отрубленную голову. Я не остался смотреть, выпьет ли она. У меня график.

Я развернулся и пошел в свою будку, оставляя на линолеуме слабые красновато-коричневые мазки. «Специалист» вибрировал так неистово, что ручки на моем столе пустились в пляс. Издаваемый им визг сменился чем-то ритмичным, почти похожим на сердцебиение.

Как только дверь будки защелкнулась, мир затих. Дрожь стола прекратилась, и «Специалист» замер, купаясь в мягком клиническом свете моей настольной лампы. Он выглядел почти невинно.

Затем он выдал мне утреннюю работу.

Сначала выползла стандартная полоска термобумаги, белая и стерильная. Я посмотрел на неё: «Солнечно. Максимум +25. Идеальный, золотой день для города». Я выглянул в окно, и у меня перехватило дыхание. Парковка была пуста. Никакой мозаики из мяса, плетеных конечностей, зияющих лиц — ничего. Даже кровь была слизана с асфальта начисто. Солнце светило с такой жестокой, ослепительной яркостью, что утренняя бойня показалась лихорадочным сном.

Затем машина содрогнулась в последний раз и вытолкнула второй лист.

Он не выскользнул, а тяжело шлепнулся. Это был квадрат бледной выделанной кожи, всё еще теплый и слегка влажный. Края были рваными, со следами зазубренного лезвия. Здесь не было чернил; слова были выпуклыми, как сыпь, проступившая под поверхностью кожи.

«НЕ ВПУСКАЙ ПОГОДУ ВНУТРЬ, ТОМАС».

Я не закричал. Я не мог себе этого позволить. Я положил кожу на стол лицом вниз, не в силах больше видеть её текстуру. Потянулся за гарнитурой, пластик которой казался чужим и холодным. Руки были спокойны — слишком спокойны.

Я придвинулся к микрофону. Лампа «В эфире» залила мои костяшки глубоким артериальным красным. Я постучал по сетке. Тук-тук.

— Доброе утро всем, — сказал я, и мой голос был таким же ярким и пустым, как солнце снаружи. — С вами Томас, и теперь... о погоде.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs