ОТЦЫ ТЕАТРА. ШУДРАКА
среди великих драматургов прошлого есть фигуры, которые почти не оставили следов в истории - ни точных дат, ни документов, ни свидетельств современников. Мы не знаем, когда они родились и умерли, кем были на самом деле, и были ли они вообще. Шудрака - из их числа, и эта непроницаемая тьма вокруг его имени не должна вас смущать. В нашем ремесле это скорее правило, чем исключение. Мы знаем только одно: человек, назвавшийся Шудракой, написал пьесу «Глиняная повозка» - «Мриччхакатику», - и эта пьеса пережила империи, религии и языки, на которых говорили её первые зрители. Она дошла до нас, как обломок затонувшего корабля, и по ней мы можем судить о том, каким был театр в Индии полторы тысячи лет назад.
О самом Шудраке известно настолько мало, что Большая российская энциклопедия осторожно помещает его между IV и VIII веками нашей эры и называет автором одной пьесы, написанной на санскрите и пракритах, на сюжет, заимствованный у более раннего драматурга Бхасы. Пролог «Глиняной повозки» - единственный источник, который хоть что-то говорит о нём, и этот источник сам по себе является частью театральной игры. В прологе сутрадхара, «держатель нити», то есть режиссёр и распорядитель представления, объявляет зрителям, что автором пьесы был мудрый царь по имени Шудрака. Он совершил жертвоприношение ашвамедха, чтобы доказать своё превосходство, правил сто десять лет, а затем, короновав сына, добровольно ушёл из жизни. Пролог описывает его как человека, сведущего в Ригведе, Самаведе, математике, Камашастре и искусстве дрессировки слонов. Это портрет идеального правителя, покровителя искусств, человека, который знает всё и умеет всё. И, как справедливо замечает Лион Фейхтвангер в своём эссе о «Глиняной повозке», приписывать пьесу легендарному царю - примерно то же самое, что называть автором библейских текстов царя Соломона. Настоящего имени поэта мы не знаем. Возможно, это был придворный драматург, работавший при дворе какого-то правителя из династии Абхира, а возможно, пьеса и вовсе является плодом коллективного творчества, записанным и отредактированным в более позднюю эпоху.
Но вот что удивительно: эта анонимность не мешает «Глиняной повозке» быть одной из самых живых пьес, которые я читал. Она не похожа на другие санскритские драмы, которые обычно строятся на мифологических сюжетах, на историях богов и царей. Шудрака - или тот, кто скрывался под этим именем, - написал пьесу о повседневной жизни, о людях, которых зритель мог встретить на улице. Действие происходит в древнем городе Удджайини, при царе Палаке, и в центре истории - бедный брахман Чарудатта, который когда-то был богат, но разорился из-за своей чрезмерной щедрости. Он помогал друзьям, раздавал деньги нищим, и в результате остался без средств. Он живёт с женой Дхута и сыном Рохасеной, у него есть только старый дом и верный слуга Майтрея. А ещё есть Васантасена, богатая куртизанка, которая влюбляется в Чарудатту. Она видит его благородство, его доброту, и между ними возникает чувство, которое в индийском обществе той эпохи было почти невозможно - брахман и куртизанка не могли быть вместе. Но Шудрака пишет так, что мы забываем о кастовых различиях. Мы видим двух людей, которые любят друг друга, и видим, как этот мир, с его жестокими законами, пытается их раздавить.
Сюжет пьесы - это сложное переплетение любовной истории, политического переворота и криминальной интриги. Чарудатту обвиняют в убийстве Васантасены. Её драгоценности, которые она оставила в его доме, становятся уликой. На самом деле Васантасену убил Самстханака, жестокий и глупый придворный, который добивался её любви, а теперь пытается свалить вину на Чарудатту. И вот что важно: в финале Чарудатту спасают не боги и не чудеса, а восстание. Пастух Арьяка, друг вора Шарвилаки, поднимает мятеж против тирании царя Палаки, свергает его и становится новым правителем. Арьяка знает о невиновности Чарудатты и освобождает его. А Васантасена, которую все считали мёртвой, оказывается жива - её спас монах, бывший массажист, который нашёл её без сознания и выходил. Всё заканчивается счастливо, но это счастье не выглядит как награда за добродетель. Оно выглядит как чудо, как случай, как подарок судьбы людям, которые уже потеряли всякую надежду.
Но давайте поговорим о том, что делает эту пьесу великой. Это не сюжет и не интрига. Это тон. Шудрака удивительно гармоничен. Его пьеса - это не трагедия и не комедия в чистом виде. Трагические сцены, где Чарудатта стоит перед судом и его ведут на казнь, чередуются с фарсовыми эпизодами, где Самстханака коверкает слова, путает санскрит и пракрит, произносит бессмысленные ругательства. Лирические монологи Васантасены, полные нежной меланхолии, соседствуют с грубоватыми шутками слуг и воров. Фейхтвангер пишет, что эта поэзия «танцует, парит в воздухе, растворяет все земные противоречия в неземной гармонии». И это точное слово - гармония. Шудрака не морализирует, не осуждает, не проповедует. Он смотрит на своих героев с любовью и с лёгкой иронией, как отец смотрит на детей, которые ссорятся из-за игрушек. Глиняная игрушечная повозка маленького Рохасены, которую Васантасена наполняет своими драгоценностями, чтобы мальчик смог обменять её на золотую, становится центром всей пьесы - и одновременно символом всего этого мира, где ценности путаются, где рок играет с людьми, «как малое дитя в игре».
И вот здесь я хочу сказать вам одну вещь, которую сам долго не мог сформулировать. В европейской драматургии мы привыкли, что автор - это человек с биографией, с судьбой, с личной болью, которую он выплёскивает на сцену. Эсхил воевал при Саламине, Еврипид уехал умирать в Македонию, Сенека вскрыл себе вены по приказу Нерона. Их жизнь - это часть их пьес. А Шудрака? Мы не знаем, что он пережил, кого любил, чего боялся. И, может быть, именно поэтому его пьеса кажется такой свободной от авторского эго. В ней нет ни одной сцены, которую можно было бы прочитать как личную исповедь. Она вся направлена вовне - на мир, на людей, на их глупость и их доброту. Шудрака - это не автор, который говорит «я». Это автор, который говорит «мы». И в этом его сила.
Посмертная судьба «Глиняной повозки» заслуживает отдельного разговора. Пьеса стала известна в Европе только в XIX веке, когда её перевели на английский и немецкий языки. И сразу вызвала восхищение. Гёте, прочитав её, был потрясён. Он писал, что индийский театр не знает разделения на трагедию и комедию, что он соединяет высокое и низкое в одном потоке, и что это делает его ближе к жизни, чем европейский театр. В XX веке «Глиняная повозка» ставилась в театрах Европы и Америки, переводилась на десятки языков, и каждый раз находились люди, которых она удивляла своей свежестью. Тысяча пятьсот лет - и ни одной морщины.
Если вы хотите писать для театра, коллега, посмотрите на эту пьесу внимательно. Посмотрите, как Шудрака строит сцену суда над Чарудаттой: здесь нет злодеев в чёрных плащах, здесь судья честен, но связан законом, и закон сильнее справедливости. Посмотрите, как он вводит политический переворот не как фон, а как действующую силу, которая меняет судьбы героев. Посмотрите, как он смешивает языки - на санскрите говорят благородные герои, на пракритах - слуги, воры, крестьяне, и это создаёт звуковую партитуру, которая делает сцену живой, как рынок или улица. И самое главное - посмотрите, как он пишет финал. Не мораль, не назидание, не «вот видите, добродетель торжествует». А тихую, почти незаметную ноту сострадания: «Вёдра у колодца так наполняет и порожнит рок». Рок играет с людьми, как ребёнок с игрушкой, но в этой игре есть место и нежности, и смеху, и слезам. И, может быть, это и есть то, зачем мы пишем пьесы.
Приходите учиться в нашу мастерскую. Мы будем смотреть, как в пьесе работает «счастливый финал», который не выглядит фальшивым, потому что его герои заслужили его не добродетелью, а способностью выжить. Мы будем говорить о том, как автор, чьё имя стёрто временем, создал мир, где нет чёткого деления на добро и зло, на правых и виноватых. И самое главное - мы будем учиться тому, как писать о людях, которые не герои и не злодеи, а просто люди, запутавшиеся в жизни, и как находить в этой путанице красоту. Потому что театр начинается там, где есть человек, который смотрит на мир и не может перестать удивляться.