Серия «Таёжные рассказы»

Шон-Кыс, Красная Лиса и Русская Голубая

Мне было восемь. У нас был огромный двор. Один на четыре семьи, и одна баня на всех. В бане и мылись, и устраивали большие стирки. Однажды кто-то из соседей забыл в бане банку с синькой. Да-да, в те доисторические времена, люди при полоскании подсинивали бельё. Банку нашла я. И перепрятала. С тех пор синька ждала своего часа.

Наш сосед, дядя Паша, суровый охотник с тихой покорной женой из шорцев, тетей Надей, откуда-то очень издалека, привёз небывалых породистых поросят. Порода называлась Русская Белая. В нашей глуши это было подобно тому, если бы он купил вертолёт. Весь посёлок ходил поглазеть и восхищенно присвистнуть при виде необычного окраса и стати этих поросей. А я вынашивала идею и ждала удобного момента. И момент настал.

Дома никого не было. Меня заперли, зная, что я обязательно во что-нибудь вляпаюсь. Но я уже научилась аккуратно отгибать гвоздики и выставлять стекло в сенях. Выбравшись через окно, обернулась на предмет соглядатаев. Не обнаружив таковых, откопала синьку. Разведя ее, как есть, в банке, я пошла красить поросят. Поросята не сопротивлялись, им даже нравилось. Кажется. Не учла я лишь двух вещей. Тёти Тамары, внимательно наблюдающей за развивающимся действом, с лестницы, ведущей на чердак. И того, что руки тоже покрасятся в синий.

Как известно, бьют у нас не за то, что ты сделал, а за то, что попался. Вечером того дня у меня было первое, но сразу довольно близкое знакомство с ремнём. А поросята остались голубыми. Красивыми. Вот за что меня, спрашивается, лупили? Ведь Русская Голубая куда красивее Русской Белой?

Но довольно веселья. Это страшная история, откуда на нее не взгляни. Сама того не зная, я влезла в дела тайные, дела меня никак не касающиеся, дела от которых зависела жизнь крохотной новорожденной девочки. Но обо всем по порядку.

В последний день зимы в семье у соседей случилась прибавка, родилась девочка. Ехать в Кемерово, в роддом, тетя Надя отказалась наотрез, рожала дома, и дядя Паша сам принял долгожданную дочь. Их первенец, Тимка, был копией тети Нади, с такими же смоляными волосами, и узким разрезом черных с перламутром глаз. Тимка был мелкий и тихий, из тех, что пугаются своей тени. Дядя Паша Тимку не любил. Не находя в сыне ни одной своей черты, сколько не искал, он раздражался девичьей застенчивости сына. Поселковый люд же, напротив, смотрел на мальчишку с ожиданием, угадывая признаки. Тетя Надя происходила из семьи лесных травников, и сыночек ее, с наступлением зрелости обещал проявить первые симптомы шаманской болезни. Тимка был, по мнению большинства, не от мира сего, а в Сибири это означает совсем не то же самое, что в России. Там слова говорят то, что говорят, не от мира сего, значит от какого-то другого мира.

Дочка — другое дело. Огненно-рыжая в папу, с круглыми прозрачными глазками, крупная для младенца, она громогласно заявила о своем приходе в мир, вспугнув птиц в тайге, подступающей ко двору, и навсегда похитив сердце сурового охотника. "Моя Леночка" — называл дочь дядя Паша, и каждый слышал дрожь в голосе двухметрового рыжего детины. Про дядю Пашу говорили, что в поселок его подкинула меховая баба, такой он был огромный и свирепый. Лишь качая на руках Леночку, мужик совершенно преображался. С ужасом соседи узнали, что Пашка-охотник умеет петь колыбельные, может, и правда, человеческого роду-племени?

Стоял май. Бледная заплаканная тетя Надя ранним утром прибежала к моей маме. Просила посидеть с Тимкой, рассказала о приключившейся беде. С девочкой что-то не так, неправильно что-то с девочкой. Головку не держит, и как не клади, заваливается на правый бок. Убьет Пашка, скажет недосмотрела. Убьет. Надо ехать в Кемерово, в больницу. Сам на охоте, вернётся через дней десять. Возьмите Тимку, он хлопот не принесет, тихий.

Вернулась Надя в поселок со страшным диагнозом дочери. Есть перестала, спать перестала, лицом потемнела. Ждала мужа с охоты, чтобы сказать ему страшную новость. В Кемерово предложили лечь в больницу, обследоваться, помощи не обещали. Девочка навсегда останется инвалидом. Но решать не ей, Наде, решение примет Паша, когда вернётся. В одно из таких бессонных ночных бдений, когда ночь за окном ещё не рассеялась, но уже выцвела, побледнела тьма, причудились женщине влажные следы, блеснувшие на мгновенье на крашеных досках пола. Будто прошел кто-то босой, только из воды. Причудились и тут же исчезли. Другая бы решила, что мерещится с недосыпу, но не тетя Надя. Дождалась она следующей ночи, стала наблюдать. Перед самым рассветом показалась вереница мокрых, маленьких, девичьих или детских, отпечатков стопы, и тут же исчезла. Вели следы к кроватке Леночки, а через некоторое время увидела мать, как следы появились в направлении к сеням.

Утром тетя Надя кликнула меня посидеть с детьми и ушла в тайгу, думать. Вспомнила она то, что всегда знали ее мать, бабка, прабабка и все женщины их рода, кто был до них. Придумала как быть. Решилась.

Тропинка, ведущая к школе через тайгу, в одном месте спускается в низину и становится топкой, огибая пруд не пруд, озеро не озеро, болото, не болото, а скорее наполненный прозрачной водой овражек. Питает его ручей, пересекающий чащу и впадающий в Китат далеко за сопками. Страшно ходить той тропой в одиночку. Даже посреди дня, когда ярко светит летнее солнце, водоем тот прячется в тени древних елей и поддернут лёгкой дымкой тумана. В поселке это место называют озеро Шон-Кыс.

Случилось, говорят, это в шестидесятых. Вышли к поселку чужаки из тех, кто сторонится людей, да незаконно моет золото в таёжных ручьях. Вышли со стороны хутора, куда поселковые бабы и ребятишки ходят собирать малину летом. Вышли и наткнулись на местную девчонку. Та только из Кемерова вернулась, ездила экзамены сдавать в институт. Учительницей хотела стать. Затащили нелюди ее в лес и насиловали там два дня, а как отпустили, пошла девчонка к озерцу и утопилась от позора. Сами нелюди тоже недалеко ушли, порезали друг друга, не поделив что-то. С тех пор поселилась в овражце девчонка, став одной из многочисленных легенд о местной нечисти. На неё-то и подумала тетя Надя. И решила договориться с Шон-Кыс.

Договорится можно с кем угодно, для этого и дан человеку язык, чтобы словом прокладывать себе дорогу к желаемому. Но прислушается ли дух к мольбам человека. И снова пришла тетя Надя к моей маме с просьбой посидеть с детьми. А сама вышла на поляну, отделявшую наш дом от таёжной чащи, разделась и обернулась Красной Лисицей. Такой дар был у женщин ее семьи, все им владели, да редко пользовались. Красной Лисице в тайге легко забыть человеческие мысли и помыслы, перестать вспоминать дом, поселок и свою семью. Случалось уже такое не раз. Не было другого выхода у Нади, человек или лисица, разве забудешь о страданиях своего ребенка? Взмахнула лисица огняным хвостом, скользнула меж стволов и пропала в тайге.

Договор был заключён по всем правилам. Шон-Кыс перестает пить из девочки жизненные силы, а тетя Надя приносит духу богатую небывалую жертву. Осталось только мужа с охоты дождаться.

Дядя Паша вырос в Мурюке и знал, какая тонкая грань отделяет в этом месте сказку от были. Поверил-не поверил, а противиться не стал, в час собрался и поехал в Новосибирск, за двумя невиданными в этих краях поросятами. Их то я и покрашу в голубой цвет в свое время.

Кажется, цвет свиней пришелся Шон-Кыс по вкусу, выздоровела девочка. Через год топтала своими ножками лужайку, где оборачивалась ее мать, тетя Надя, Красной Лисицей. А говорить и того раньше начала, весь хутор смеялся, когда грозный дядя Паша бежал, бросив все дела, едва заслышав требовательное "Па!" И так бывает.

Тигеннийи кижи

Рассорилась Марья Чувашка со старой Глухарихой. Заболела Марьина корова, доиться перестала, все вымя язвами покрылось. Каждый на улице видел, как в позату среду, объела эта самая корова георгины в глухаревском полисаде, а над георгинами тряслась старая ведьма пуще чем над своим внучком недотепой. Тут к гадалке не ходи, испортила старая корову-кормилицу. А у Марьи Чувашки семеро по лавкам, мал мала меньше, да муж зимой в тайге сгинул, как тут без коровы? Осерчала Марья, схватила ведро гашёной извести, да плеснула на бабкины клумбы. Сгорели цветы, выписанные Глухаревой аж из самого Новосибирска. На этом отношения порвали, поклялись не переступать порога друг друга, а при встрече отводили взгляд, не обмолвившись и словом по-соседски. Была дружба, да в час остыла.

Минул год. Свалилось на Марью невиданное везенье. То кошелек, набитый деньгами найдет на дороге, а владелец в поселке так и не сыщется. То под порогом обнаружится, невесть кем и когда потерянное золотое колечко. То бумага придет из Кемерова, что положено, мол, Марье немалое пособие на детей. То явится из Чебулов незнакомец, представится другом пропавшего отца семейства, да вернёт одолженное когда-то на постройку сруба. То поднимут зарплату в коровнике, ненамного, но все прибыток, копейка рубль бережет. Со скотиной на дворе тоже творилось странное. Птица неслась вдвое больше, Свинья опоросилась восемнадцатью здоровенькими поросятами, корова и овцы принесли по двойне, кролики плодились без счёту.

А с людьми наоборот выходило. Если раньше шумную, но добрую Марью в поселке любили, то теперь вроде как даже начали избегать. И причины для такой перемены, сколько Марья не думала, сыскать никак не могла. Охладел к Марье поселок. Неуютно ей стало ходить по знакомым с детства улицам. И, вроде, дела ладятся, работа спорится, в доме достаток, а гложет что-то изнутри, не даёт покоя, и чем дальше, тем больше.

Потом началось совсем страшное. Встав затемно на утреннюю дойку, Марья споткнулась об мертвого Байкала. Старый кобель растянулся на крыльце в луже крови. Из вспоротого живота вывалился клубок сизых кишок. Похоронив пса за сараем и замыв кровь, соврала детям, что убег пёс. Нагуляется, вернётся, цыц мне тут!

Ещё через неделю пали утки, все до единой. Как уснули, так и не проснулись поутру. За утками перемерли серый гусак с двумя гусынями, две овцы, ягнята и годовалый бычок. Крепилась Марья, хороня свою скотину, терпела. Терпела бы и дольше, если б в один из дней не замолчала младшенькая, Настька. С кровати встать не смогла, от питься и еды отказалась и говорить перестала.

Как вертелась у печи простоволосая, ставя опару для хлеба, так и бросилась Марья к соседке. Прибежала, упала в ноги к старухе:

—Прости ты меня, дуришу, соседушка! Не держи зла. Помоги! Если не ты, то никто не поможет.

—Вставай, Марья, садись. На чая выпей, — Глухариха поставила перед соседкой глиняную кружку, — Рассказывай.

И Марья рассказала. Задумалась старуха. Затем встала, собрала что-то, увязала в узелок, говорит:

—Пошли к тебе на двор, соседка. Посмотрим, чем тут помочь можно.

Как пришли в Марьину избу, велела Глухариха искать игрушку из еловых шишек и палочек. Сразу поняла старая, что все это проделки елового человечка, тигеннийи кижи.

Тигеннийи кижи живёт в глухой еловой чаще. Похож он на неумелую детскую поделку, склеенную из шишек, сухой хвои и листвы, будешь специально искать — не заметишь, мимо пройдешь. А на глаза он показывается лишь малым детям. Подберёт ребенок елового человечка, а человечек сразу чары на него наводит и становится хозяину милее всех других игрушек и друзей. Приносит ребятенок тигеннийи кижи в дом, а тот начинает в доме свои порядки наводить. Избные, накрепко связаные с домом и хозяевами, исконные враги тигеннийи кижи. Первым делом выживает еловый человечек избного. Другие враги тигеннийи кижи коты и собаки, первые оттого, что видят чары пришельца, а вторые противны ему своей преданностью хозяевам. Жестоко расправляется он с этими животными. Тигеннийи кижи дарит дому удачу и благоденствие, но только поначалу, потом он берет за свой дар кровавую плату. Начинает со скотины и не успокоится, пока всех в доме начисто со свету не сживет. Другие люди неосознанно чувствуют чары тигеннийи кижи и избегают тех, кто под ними находится.

Кривой человечек, слепленный из шишек, нашелся под Настькиной кроватью. Марья, как научила ее старая Глухариха, взяла чистую белую тряпицу, прокалила цыганскую иглу на свече, уколола палец себе и по очереди всем детям, включая маленького Ванятку. Собрала с каждого по алой капельке крови, обмотала той тряпицей елового человечка и сунула в раскалённую печь. Поднялся на дворе ветер, заплакало, застонало пламя в печи, тоскливо завыло в трубе. А с утра Настя встала и попросила молока с хлебушком.

Наладилась жизнь Марьи Чувашки. Дети здоровы, скотина жива, поселковый люд навстречу улыбается. А что кошельков больше не находит, так разве счастье в тех кошельках? Чтобы не случалось в доме у Марьи с тех пор, виноватых она не искала, с соседями дружила крепко, особенно с бабкой Глуховой, чья изба была ближе всех к ее двору. А если кто решил посплетничать или позлословить в присутствии Марьи, то тут же нарывался на гневную отповедь. С соседями своими нужно дружить, ведь если разобраться, близкие ж люди. Вся жизнь бок о бок проходит.

Как я с волком подралась

Две верхних строчки можно смело вычёркивать, ведь обе они неправда. Действие происходило не в Сибири, и никакой приличной драки у нас не вышло, но как человек, собирающий истории и рассказывающий их на публику, я, конечно, не смогла отказаться от столь звучного заголовка.

Крохотного, слепого ещё волчонка мы подобрали перед самым отъездом на большую землю. Я возилась с ним, отогревала, кормила из бутылочки, приспособив вместо соски старую Аськину пустышку. Спал он рядом с моей кроватью в большой фанерной коробке, в которой бабушка прислала конфеты к Новому году. Волченок ничем особо от лайки не отличался, щенок, как щенок, может, только шерсть темновата и без белых пятен. Точно так же ел, спал, точно так же начал играть и трепать тапок, как только встал на толстые, разъезжающиеся лапки. Назвали так, как испокон веков кличут найденышей, то есть Найдой.

Мои родители, сами никакой особой страсти к зверью не питавшие, тем не менее, со смирением принимали всю живность, которую я притаскивала в дом, как в Мурюке, так и позже, в многочисленных городах, которые мы часто меняли из-за папиной работы. Кого я только не приносила. Много лет у нас жил самостоятельный во всех отношениях болотный кот, в бане гостила сова со сломанным крылом, змеи, ящерицы, ежи и белки, эти без счету, про собак и кошек я уж и молчу. Чего только стоит мой теперешний зверинец: кошка по кличке Кот, в младенчестве найденная на стройке, две старые черепахи, большой говорящий попугай, алабай Рада, малинуа Рам, взятый из приюта, самовлюблённый кроха такс и отрада очей моих йорк Тиберий. Это я ещё кур по именам перечислять не начала. Естественно, о том, чтобы оставить выкормыша в Мурюке речь не шла.

Как мы летели до Москвы отдельная история. Найда проспала всю дорогу до Кемерова, куда мы добирались на попутном лесовозе. Прямых до Москвы не было, и мы полетели в Мариинск. Полет был недолгим, Найда относительно легко его перенесла. В Аэропорте вела себя хорошо, ангел, а не собака. Да, чтобы не эпатировать окружающих, мы раз и навсегда решили, Найда — собака.

Объявили посадку и мы расселись по своим местам. Условия перевоза животных в те времена не отличались теперешней строгостью, особенно на сибирских рейсах, и Найда просто лежала на моих коленях. Мы взлетели, и началось. Погода была отвратная. Окна затянуло белесой мутью, самолёт швыряло как игрушку. Ревели уставшие двигатели, на пути то и дело встречались воздушные ямы. Уши закладывало. Найду рвало. Она то сворачивалась маленьким шерстяным клубочком на моих коленях, то тихонько подавала в тон буре за иллюминатором, то закатывала крохотные глазенки. Я беспрестанно гладила ее по шерстке и мечтала лишь об одном, довести Найду живой до Москвы. Стоило нам выйти на твердую землю, волченок тут же взбодрился и стал с интересом принюхиваться к непонятным для него запахам.

Для Найды соорудили вольер в бабушкином доме и каждый день на несколько часов выпускали бегать по двору. Росла она ласковой, общительной и смышленной. Чужих не любила, но и собаки не все подпускают к себе незнакомцев, а что не лаяла, так это разве беда?

Не знаю, как прознали, что у нас живёт настоящий волк из тайги, но к бабушке потянулась вереница страждущих с предложениями выкупить волка. Стращали, сулили большие деньги, но разве можно продать друга?

Прошло девять месяцев. Выпал первый снег. Прибежав из школы, я забросила портфель, натянула стеганные штаны, дедов ватник и побежала на улицу. Выпустила Найду, ошалевшую от побелевшего двора. Мы бегали, кувыркались, Найда зарывалась мордой в снег и не могла поверить в то, что он настоящий. Возможно, она вспомнила тайгу и первые дни своей жизни. Я лепила снежки и бросала в стену сарая, а Найда пыталась ловить их на лету. Я промахнулась, и один из снежков попал в морду волчице. Видимо, ей было очень больно, ничем другим я не могу объяснить превращение домашней послушной Найды, Найды, которую я выкормила из соски, в дикого и свирепого зверя. Бросилась она бесшумно. Уронив меня в снег, стала молча рвать. Каким-то чудом я перевернулась на живот, прикрыв лицо и горло и закричала. От боли я не могла соображать, по ноге и спине текло что-то горячее. На крик выбежала бабушка и одной рукой, откуда только силы взялись, отбросила от меня беснуюшуюся Найду. На моем бедре до сих пор четыре белых круглых отметины от клыков, а на спине тонкие полосы, оставшиеся от зубов моей волчицы. И если бы не ватник и не теплые штаны, все могло бы окончиться гораздо хуже для нас обеих.

Заперев Найду, бабушка повезла меня в травмпункт, где мне наложили швы и на всякий случай выписали те самые знаменитые сорок уколов в живот.

Закончилось все довольно благополучно. У меня были адекватные родители, и когда я всё объяснила, Найду не стали наказывать. Она прожила долгую счастливую жизнь, умерла от старости и больше никогда никого не укусила. Ее как и прежде ежедневно выпускали гулять во двор, и как только у меня перестал болеть живот от уколов, я стала гулять вместе с ней.

Никакой морали у этой истории нет. Я не считаю, что дикий зверь всегда останется диким зверем. Не скажу я и того, что любую свирепость можно укротить и смирить любовью. Всякое бывает. Дерьмо случается, и лишь от тебя зависит перешагнешь ты и станешь жить дальше, или озлобишься и будешь винить кого угодно, но не себя. Вот так я подралась с волком, друзья.

Фрида и картофель

Фрида Адольфовна, хрупкая женщина со взглядом гестаповки, была добрейшим человеком и единственным в Мурюке учителем иностранных языков. Неприличное в СССР отчество и одержимость родным языком стращали ребят сильнее, чем все ужасы тайги вместе взятые, поэтому даже завзятые двоечники, в свое время не осилившие букварь, бегло изъяснялись на немецком, пугая своих родителей охотников. "Женщина, — говорила Фрида Адольфовна тихим шелестящим голосом, — Должна быть изящной, как статуэтка. Я думала, Fräulein, Вы газель, а Вы, Екатерина, бельгийская лошадь!" И хрясь кулаком по парте так, что за дребезжащими стеклами дрожали кедры. Вот такой была наша Фрида.

Фриде Адольфовне выпала тяжелейшая из возможных судеб. Ведя свое происхождение из поволжских немцев, будучи маленькой девочкой, вместе со всей семьёй она была сослана в Казахстан, где позже встетила своего будущего мужа Карлушу, в миру Карла Ивановича Штольца. Отучились, она в педагогическом, он, потомок череды блестящих врачей, в ветеринарном. По распределению попали в село, на конезавод. Там родилась и умерла их первая и единственная дочка. Карл Иванович не смог вылечить какого-то племенного титулованного жеребца, сломавшего ногу на дальнем выпасе, за что получил статью о вредительстве и сел в тюрьму. Отсидев какое-то время, был переведен на вольное поселение, где история повторилась, а Карлуша стал вредителем-рецидивистом. Так они добрались до Мурюка, потому что дальше было ссылать некуда.

Над Фридой Адольфовной жестоко шутили, и с этим связано две примечательные истории, произошедшие в 1988 году.

Стояла холодная весна. Казалось, природа не может определиться куда ей свернуть — вперёд, к теплу и жаркому лету, или назад, укрыться снежным пледом и ещё немного вздремнуть. Ночью поднялся буран, и старшекласники пользуясь непогодой, заперли дверь Фриды, вставив в проушину какую-то железку. Первым уроком был немецкий, и завуч встревоженная отсутствием учительницы, зная о ее нечеловеческой пунктуальности, послала ребят проведать немку. Они и выпустили Фриду с мужем, отперев дверь. Шутка, увы, имела фатальные последствия.

Семейные вольнопоселенцы, жившие на территории поселка, были обязаны посещать утреннюю и вечернюю поверки, где происходила перекличка спецконтингента. Неявка на поверку жёстко каралась администрацией, и бедного маленького Карла Ивановича, похожего на папу Карло с иллюстрации к "Буратино", взяли под арест на десять суток. Супруги приняли это со смирением, так как за долгие годы злоключений научились и склоняться перед силой превосходящей их возможности, и терпеливо ждать, оберегая в душе теплый огонек надежды на лучшую участь.

Но шутники на этом не остановились. В первую же ночь, проведенную без Карлуши, Фрида проснулась от тихого стука в окно. Она прислушалась. Постучали и перестали, через пару минут постучали вновь. Фрида Адольфовна выглянула в окно, но за окном было пусто и вьюжно, снег заслонял качающийся слепой фонарь, и разглядеть что-либо не было никакой возможности. Так минуло несколько часов. Доведённая до отчаяния миниатюрная женщина всунула ноги в валенки и накинула бушлат: любой зверь лучше этой томящей неизвестности.

Причиной страданий Фриды оказалась мёрзлая картофелина, привязанная на нитку к раме. Вторая нитка уходила куда-то за ограду. Проследив путь, женщина обнаружила лишь следы шутников, сами они позорно ретировались, оставив поле боя за немкой.

Казалось бы невинный розыгрыш, стоит ли судить шалопаев, его устроивших? Но через три дня история повторилась у другого, кухонного окна, выходящего во двор. Не включая света и не подходя к окну, Фрида Адольфовна встала и оделась, полная решимости схватить хулиганов, резко распахнула дверь, ведущую от сеней и обомлела. На пороге стоял огромный медведь.

—И как же Вы, Фрида Адольфовна? — спрашивает испуганно Марина Юрьевна, моя классная руководительница и учитель математики.

—Испугалась, конечно. Потом сказала себе: "Соберись, Фрида. Этому нужно положить конец!" Взяла себя в руки и строго указала на ворота: "Уходите, миша. Вас не приглашали". И вы представляете, миша повернулся и ушел восвояси. Воспитанное, благородное животное. Не чета нашим ученикам.

Пикантность этому диалогу, подслушанному нами у раскрытых дверей учительской, добавлял факт, что предписание об аресте милого Карла Ивановича вынес ни кто иной, как подполковник Редкозубов, редкая сволочь и супруг уважаемой Марины Юрьевны. Так мы и жили в Мурюке, вместе и порознь. Разные статусы, судьбы, истории, приведенные к одному знаменателю сотнями километров безлюдной тайги.

Меня часто спрашивали, говорю ли я на английском. Я отвечала" "нет, увы", никогда не поясняя, что я говорю на немецком, как и все те, кто учился в Мурюке со мной.

Братский могильник

Школа была похожа на что угодно, но не на школу. Я даже на картинках с жизнью крестьян в царской России подобного не видала. Вход из широких сеней вел в избу, поделенную на четыре части: столовую и три класса. Стены классов, густо, в три ряда, увешанные портретами классиков и менделеевых в перемешку, скудно освещенные крохотными окошками, пестрели надписями, вырезанными на грубой известковой побелке. В коридорчике, куда выходили двери классов, лежали дрова для печи, общей для всего здания, и стоял пожелтевший от времени скелет. Мне было семь. Я приехала из Москвы. Жизнь меня к этому не готовила. Располагалась школа на холме, в самом начале центральной улицы поселка и отличалась от других изб огромным красным транспорантом с надписью "Школа", так что спутать ее с жилыми домами было трудно.

В помещении, отведенном под уроки, столы расставили буквой "п", а скамейки без спинки намертво прикрутили к стенам. В центре находился учительский стол и переносная доска. Это было странное учение. Справа, у окна сидели первоклашки, напротив расположился третий класс. Центр занимали учащиеся второго года. Учитель был один. При таком способе передачи знаний, информация в голове учеников смешивалась, образуя довольно причудливые ассоциативные цепочки. Пока мы, малявки, выводили в прописях буквы, у остальных шел урок природоведения или математики. Домой мы несли головы полные мешанины разрозненных фактов, и по сути, год в таком классе можно было вполне засчитывать за три.

Количество детей в поселке росло. "Нам нужна новая школа!" — требовали учителя. "Если нужна, стройте!" — отвечала администрация поселка. К лету под школу выделили большой участок земли, свободный от леса, на плоской верхушке сопки, самой высокой точке поселка, подвезли кирпича, леса, и благословили на трудовые свершения.

Строили сообща от мала до велика: дети, родители, учителя и просто жители поселка, каждый внёс в постройку школы свою лепту. Даже нам, мелюзге, окончившей первый класс, доверяли красить и таскать воду. Исправительный лагерь, вокруг которого жил Мурюк, тоже выделил рабочих. Ежедневно оттуда приезжали две телеги: с бочкой холодной свежей воды и с полевой кухней. Это были замечательные дни, когда общий труд сблизил, сроднил поселок так, как никогда до этого. Мы строили, строили и построили.

Я бы очень хотела закончить на этом, остановить, запечатлеть это лето светлым и радостным пятном в череде дней и лет, но я обещала рассказать вам все так, как случилось на самом деле, ничего не придумывая и не сочиняя, поэтому мне придется продолжить.

Дождя не было две недели, стояло яркое, благодатное сибирское лето. Работа спорилась, начинали рано, а в полдень устраивали обеденный перерыв. Новоиспечённые взрослые строители, накормив нас, детей, разбрелись кто куда в поисках вожделенной тени, пользуясь возможностью передохнуть. В детстве мы не знаем, что такое усталость, поэтому ребятня устраивала игры в каждом перерыве между работой. Помню, мы с Танькой, Гульмирой, Наташей и Ванькой Шварцем прыгали в резиночку на противоположной от дороги стороне, когда раздался отчаянный мальчишеский крик. Народ всполошился, озираясь, крик повторился, мы побежали.

Второгодник-девятиклассник Сережа Павлушин, из-за которого подрались весной Белка Синицына и Оля Бурятка, да так, что одной пришлось остричь длинные косы, змеившиеся до колен, а вторая две недели носу со двора не казала, и об этом знал каждый в поселке, по колено провалился в камень. Рядом торчал кончик лома, почти полностью ушедший в расщелину. Пока все дивились и охали, подбежал припозднившийся физрук, Алексей Борисович, год назад окончивший институт и попавший в Мурюк по распределению.

—Всем назад! —скамандовал он и велел Серёже не двигаться. — В расщелине может быть скопление газа. Уберите детей.

Нас с ребятами попытались убрать, но мы оббежав стройку, спрятались в подступающих к площадке кустах и видели все дальнейшее как на ладони. Серёжа, следуя указаниям физрука, поймал брошенную верёвку, обявязался, и медленно вытащил правую ногу. Встав на твердую поверхность, повторил то же самое с левой ногой. Его тут же оттащили на безопасное место. Алексей Борисович, проверяя почву под собой, подошёл и ухватился за лом. Раздался треск ломающегося камня, взвился столб пыли. Нет, это был не взрыв, никакого скопления газа в расщелине не было. Когда пыль осела, стало ясно, что физрук провалился.

Можно ли назвать братской могилой узкий каменный мешок, где мертвецы стоят плотно, в набивку, подпирая друг друга плечами? Сколько их там было? Кто-нибудь додумался сосчитать? Что это были за люди, замурованные заживо, застывшие с задранными вверх лицами, не сумевшие даже сгнить за десятки лет своего бдения? Когда это случилось? Как? За что? Чем они заслужили такую страшную муку и отсутствие хотя бы таблички с номером, как на кладбищах ЗК? Нет ответа. Рыжая, пропитанная мурюкский пылью одежда, рыжие, в каменной крошке волосы и лица, оскалы ввалившихся ртов и провалы глазниц, вот и все, что я запомнила из того дня.

Достали Борисыча из ямы. Долго ждали начальство. На три дня работы были прекращены. Когда мы вернулись к стройке, на месте ямы была ровная утоптанная площадка. Ещё через день не проснулся утром наш физрук, Алексей Борисович, хороший учитель и обычный городской мальчишка, на добровольных началах основавший кружок фотографии в поселке. Большая часть сохранившихся фото его заслуга.

Говорили разное. Говорили, что начальство решило мертвецов не перевозить, а просто закопать яму. Говорили, что никаких проблем с сердцем у физрука не было, иначе как бы он отучился в физкультурном, а было проклятье заживо погребённых, со всей своей слепой яростью обрушившееся на первого, кто потревожил их прах. Говорили, что таких могильников по селу не счесть, и что этот не первый и не последний в ряду тех, которые забудут. Да, разное говорили в поселке.

Жизнь продолжалась. На месте ямы с мертвецами, слева от парадного крыльца новой школы разбили клумбу. В сентябре прислали нового физрука, красавицу Алёну. Пару лет спустя, Алена, заметив, что я боюсь мяча, оставит меня после уроков, возьмёт за плечо и отведет на поле, к обрыву. Поставит меня там, и начнет бросать мне мяч. И за каждым пропущенным, я буду спускаться по склону сопки на самое дно ущелья. А потом мне это надоест, я перестану уворачиваться и начну отбивать подачу. А ещё Алена привезет с собой множество книг, и я буду взахлёб зачитываться "Туманностью Андромеды" с фонариком под одеялом. Жизнь будет продолжаться, на клумбе будут расцветать новые цветы, ведь так оно и должно быть, ведь жизнь всегда берет верх над смертью.