Серия «Операция «Бродячий пёс»»

14:41 EST, Кембридж, Массачусетс. Лаборатория Линкольна

Снег в Кембридже падал так тихо, что, казалось, можно было услышать, как кристаллы льда касаются черной воды Чарльз-ривер. Это был не тот снег, что я помнила из детства, — не колючий, злой снег гор Загрос, который резал лицо, как песок пустыни Деште-Кевир. Этот снег был мягким, стерильным, почти невесомым, как предвыборное обещание демократа. Он укутывал кампус MIT в белое одеяло забвения, стирая углы брутальной архитектуры, смягчая звуки города, превращая мир в японскую гравюру, где нет ни прошлого, ни будущего, только вечное, застывшее «сейчас».

Я сидела в эргономичном кресле Herman Miller, которое стоило больше, чем годовой бюджет деревни Абьяне, у окна лаборатории, и кондиционер гудел над головой с монотонностью буддийского монаха. Сидела и смотрела, как на экране монитора пульсирует жизнь — не моя, а механическая. Маленький дрон-колибри, проект «Nano-Hummer», совершенный в своей миниатюрности, махал углепластиковыми крыльями с частотой сорок герц. Его тельце было размером с мой большой палец, а камера в глазу могла различить номер машины с высоты двести метров. Министерство обороны платило нам за то, чтобы эта птичка летала тише и дольше. Я смотрела на него и думала о том, как странно устроена память: она хранит не события, а тактильные ощущения. Шершавость глиняной стены. Липкость фиников. Холод отцовского пистолета, который он случайно положил на обеденный стол. И ощущение пыли в доме тёти Нилу. Всё это осталось там, на Стороне А, в мире, который чуть не сгорел, но радиоактивный пепел от которого я всё ещё носила в карманах своего накрахмаленного халата.

Здесь, на Стороне Б, всё было другим. Безопасным. Гипоаллергенным. Моя жизнь теперь была похожа на этот снегопад — красивая, упорядоченная и холодная. Я научилась сортировать мусор по четырём контейнерам, пить матча-латте вместо чая с чабрецом и улыбаться той вежливой, американской улыбкой, которая обнажает зубы, но прячет душу. Я построила себе стеклянный замок из грантов DARPA, горящих дедлайнов и еженедельных сессий с доктором Голдберг, которая учила меня искусству отпускать.

«Зи, — говорила она мягким голосом, похожим на шуршание долларовой купюры, — семейная травма — это не тюрьма, это опыт. Ты не дерево, ты птица. У тебя нет корней, у тебя есть крылья. Лети».

И я летела. Или делала вид. Я слушала инди-фолк, в котором страдания были уютными, читала Салли Руни — книги в которых не было войны, и старательно забывала язык, на котором слова «жизнь» (zendegi) и «тюрьма» (zendan) звучат почти одинаково. Я стала мастером искусства «моно-но аварэ» — печального очарования вещей, которые проходят мимо, не касаясь сердца. Я смотрела на снег и чувствовала себя снежинкой — уникальной, одинокой и медленно тающей на чьей-то тёплой ладони.

На экране дрон-колибри завис в воздухе, идеально неподвижный. Сорок взмахов в секунду — и полная иллюзия покоя. Как я.

И в этот момент хрупкую тишину лаборатории, эту симфонию меланхолии и интеллектуального покоя, изнасиловал звук.

Не сирена воздушной тревоги. Не грохот разрыва. Хуже.

Это был рингтон моего телефона. «Dynamite» BTS. Веселый, идиотски жизнерадостный поп-гимн из той ночи, когда мой мир рухнул. Я поставила его специально — как напоминание о том, что даже в аду может играть диско.

Я вздрогнула так, что чуть не опрокинула чашку с полуостывшим чаем. Иллюзия рассыпалась. Акварель стекла грязной лужей.

На экране высветилось фото: «МАМА (ТОКСИЧНО)».

А следом, второй линией, уведомление в Telegram: «ПАПА (КСИР)».

И тут же, пулемётной очередью, сообщения в WhatsApp от Насрин:

«Зейнаб, возьми трубку, твою мать!»

«Они опять случайно уронили мир».

«Отвечай, сучка, мы все умрём!»

Я смотрела на телефон, как на неразорвавшийся снаряд, внезапно материализовавшийся среди моих чертежей. Сердце, которое только что билось в ритме падающего снега, сорвалось в панический галоп.

— О боже, — прошептала я своему коллеге, Кевину. У Кевина были волосы розовые, как мечты о социализме, и футболка с надписью «Тревожность — это моя суперсила». Он сидел за соседним столом и моделировал турбулентность, поедая веганский круассан. — Они снова это делают. Они снова нарушают мои личные границы.

— Кто? — спросил Кевин, лениво помешивая свой латте на овсяном молоке цифровым стилусом. — Республиканцы? Твой лендлорд?

— Хуже. Мои родители. Они звонят только в двух случаях: когда я забыла поздравить троюродную тётю Фатиму с днём рождения, что является смертным грехом, или когда летит межконтинентальная баллистическая ракета. И судя по тому, что тётя Фатима родилась в марте...

— Слушай, — Кевин зевнул, не отрываясь от монитора. — Если мир взорвётся, наш paper для Nature всё равно не примут? Дедлайн в понедельник.

— Если мир взорвётся, рецензент всё равно найдётся, — на автомате ответила я. — И напишет, что методология недостаточно прозрачна.

— А ты не пробовала более радикальные методы домашней сепарации? — спросил он, откусывая круассан. — Может, тебе всё же сделать татуировку? Ну, знаешь, что-то дерзкое. Глядишь, они и отстанут. Родители с Ближнего Востока ненавидят, когда портят «храм тела». Моя мама-католичка месяц со мной не разговаривала после того, как я набил Пикачу. Это был лучший месяц в моей жизни.

Я посмотрела на него с жалостью. Кевин мыслил категориями пригорода Огайо, где самой большой проблемой было неправильно подстриженная лужайка.

— Кевин, мой отец — полковник Корпуса Стражей Исламской Революции. Его не испугаешь бабочкой на пояснице или Пикачу на лодыжке. Чтобы они от меня отстали, татуировка должна быть идеологической.

— Типа флаг США?

— Недостаточно радикально. Ага. Только разве что с номером из Дахау на запястье. Вот это был бы шах и мат.

Кевин поперхнулся латте. Капли овсяного молока брызнули на клавиатуру.

— Чувиха, это... это очень темно. Даже для тебя. Это cancel culture level.

— Добро пожаловать в мой мир, — мрачно усмехнулась я. — У нас тут темнота — это национальный ресурс, Кевин. Мы её экспортируем. Как нефть.

Но телефон все ещё вибрировал, подпрыгивая на столе и медленно сдвигаясь к краю, словно лемминг, решивший покончить с собой. Он требовал внимания. Он орал голосами Чонгука и Чимина. Он тянул свои невидимые щупальца через Атлантику, через годы когнитивно-поведенческой терапии, через мою новую идентичность успешного инженера, пытаясь утащить меня обратно в ту красную глину, в тот дом с призраками и запахом страха.

«Дочь, бросай всё, нам нужно поговорить о конце света, и ты должна это исправить, потому что ты училась в MIT, а мы платили за твою учёбу нервными клетками всей нации».

Я вздохнула. Вся моя японская поэзия, вся моя новая жизнь, все мои «крылья» рушились под натиском этого настойчивого, древнего, персидского требования: долг.

И протянула руку. Палец завис над экраном. Зелёная кнопка «Ответить» или красная «Умереть для семьи».

Я нажала «Сбросить».

— Не сегодня, — сказала я телефону твёрдо. — Сегодня я выбираю себя. Это единственное, чему меня научил наш семейный апокалипсис: никого другого ты всё равно не спасёшь. И вообще, у меня хот-йога в пять. Мне нужно открыть чакры, а не бункер.

В этот момент мне показалось, что я сделала что-то невероятно взрослое, терапевтическое, правильное. Я защитила своего внутреннего ребёнка от внешней геополитической угрозы. Я осталась снежинкой, нетронутой грязью истории. Сорок секунд тишины. Сорок секунд, в которые я почти поверила, что победила.

Но телефон зазвонил снова. Мелодия сменилась. Это был стандартный, резкий звонок. На экране высветился номер. Не иранский +98. Не американский +1. Это был +850. Код Северной Кореи.

Кевин перестал жевать.

— Зи! Это... это же КНДР?.. Тебе звонит Ким Чен Ын?  Они тебе звонят? Зи, ты что, тайный агент? Ты же говорила, что из Ирана!

Я почувствовала, как дёргается левый глаз.

— Кевин, — сказала я ледяным тоном. — Кажется, личные границы отменяются. И йога тоже. Если я не вернусь через десять минут, удали мою историю браузера.

Я схватила телефон и выбежала в коридор.

10:38 EST (00:38 по Пхеньяну). За 4 часа до звонка Зейнаб. Секретный командный пункт «Гора Пэкту». КНДР

Генерал-полковник Ким Чхоль Су, командующий стратегическими ракетными силами КНДР, страдал от трёх вещей: патриотизма, геморроя и хронического метеоризма. Первое помогало ему делать карьеру, второе — избегать длинных совещаний, а третье, вызванное контрабандным чизбургером, съеденным в тайне от политрука, грозило сорвать испытания века.

Бункер «Гора Пэкту» находился на глубине восемьдесят метров под гранитной толщей и пах так, как пахнут все бункеры мира: бетонной пылью, машинным маслом, человеческим потом и страхом, замаскированным под дисциплину. Но здесь был ещё один запах — острый, бьющий в нос аромат квашеной капусты, который просачивался из генеральского свёртка и побеждал даже вентиляцию советского образца.

Асадолла Алави, ныне известный как «Товарищ Ли», советник по стратегическим вопросам, стоял у панорамного бронестекла и держал в руках чашку с соджу. Ему было семьдесят два года. Он пережил революцию, войну с Ираком, тридцать лет шпионажа, американский удар по Фордо и бегство через Китай в товарном вагоне с чесноком. Ему хотелось покоя. Вместо этого он получил Северную Корею.

За стеклом, залитая мертвенным светом прожекторов, стояли гордость нации — две ракеты «Хвасон-21-Супер-Турбо». На самом деле это был гибрид украденных российских чертежей «Буревестника», иранских наработок, которые Алави вынес из Фордо в своём портфеле, и корпуса от списанного китайского локомотива. Ракеты были уродливыми. Они напоминали раздувшиеся от гордости сигары, к которым белой изолентой примотали ядерный реактор.

— Великолепно, не правда ли, товарищ Ли? — Генерал дышал тяжело и влажно.

— Внушает, — сухо ответил Алави на безупречном корейском, который выучил от скуки за несколько лет работы в этом бетонном мешке. — Особенно тот факт, что мы запускаем реактор открытого типа. Вы понимаете, генерал, что после старта вся эта долина будет светиться в темноте следующие триста лет?

— Мелочи! — отмахнулся Ким, откусывая от свёртка. Хруст капусты прозвучал в тишине командного пункта как выстрел. — Это цена величия. Великий Маршал сказал: «Пусть небо горит, чтобы враги ослепли».

— Поэтично, — заметил Алави. — Но я бы рекомендовал проверить систему охлаждения навигационного блока. Российские чертежи, которые я вам передал, предполагали использование сплава титана. А ваши инженеры, насколько я понял из докладов, заменили его на...

— На чугун! — гордо перебил Ким, жуя. Капля красного соуса кимчи повисла у него на подбородке, угрожая упасть на орденскую планку. — Наш чугун — самый крепкий в мире. Титан — это буржуазная блажь.

Алави вздохнул. Он был тенью, призраком, человеком, который манипулировал историей из-за кулис. И вот теперь он стоял здесь, в компании человека-желудка, и смотрел, как конец света готовится наступить из-за экономии на цветных металлах.

— Товарищ Ли, — прохрипел генерал Ким, вытирая жирные пальцы о штаны мундира (салфетки в КНДР были стратегическим ресурсом). — Как вы оцениваете готовность к тестовому запуску?

— Генерал, — Алави отпил соджу, — я оцениваю её как «иншалла». В смысле, если законы физики сегодня в хорошем настроении и Аллах не отвернулся от этого проклятого полуострова, она взлетит. Но я бы отошёл от окна. И от этой горы. И от этой страны.

— Пораженчество! — Ким икнул и потянулся к пульту управления. — Мы покажем империалистам!

Пульт был шедевром северокорейского дизайна: огромные лампы накаливания, аналоговые переключатели, провода, торчащие из щелей, и Большая Красная Кнопка под стеклянным колпаком. Рядом располагался маленький тумблер с надписью, сделанной маркером: «ТЕСТ / БОЙ». Сейчас он стоял в положении «ТЕСТ».

— Кстати о готовности, — сказал Алави, глядя на телеметрию. — Навигационный блок. Чьи чипы вы использовали?

— Мы закупили партию на Алиэкспрессе, — гордо ответил Ким. — Очень умные. Сами строят маршрут, огибают препятствия. Для роботов-пылесосов премиум-класса.

Алави медленно поставил чашку на пульт.

— Генерал. Вы поставили в межконтинентальные крылатые ракеты чипы от пылесоса?

— Самообучающиеся чипы! Искусственный интеллект! Очень дорогие — двенадцать долларов за штуку!

— Пылесосы запрограммированы избегать препятствий, — сказал Алави мёртвым голосом. — Для ракеты горы и облака — это препятствия. Она не полетит по баллистической траектории. Она будет лететь, огибая рельеф. Как, мать его, очень быстрый и очень радиоактивный пылесос.

— Ерунда! Она же крылатая, — отмахнулся Ким. — Приступить к обратному отсчёту!

Операторы за пультами — тощие юноши с глазами фанатиков — начали щёлкать тумблерами. На экранах побежали цифры.

— Десять... Девять...

Генерал Ким переложил бутерброд с кимчи в левую руку, чтобы освободить правую для торжественного нажатия кнопки. Капля красного соуса повисла у него на подбородке, угрожая парадному мундиру цвета хаки.

— Восемь... Семь...

Алави заметил это за секунду до катастрофы. Гравитация, бессердечная сука, вступила в сговор с гастрономией.

Капля сорвалась. Она летела вниз в замедленной съёмке — жирная, маслянистая, электролитическая. Алави, чей мозг привык просчитывать траектории изотопов, мгновенно вычислил точку падения.

Это был не колпак над красной кнопкой.

Это был тумблер «ТЕСТ / БОЙ».

— Генерал, нет! — Алави рванулся вперёд.

Поздно.

Капля шлёпнулась на стык переключателя. Соус затёк внутрь. Короткое замыкание. Тихий щелчок реле. Индикатор «ТЕСТ» погас. Загорелся кроваво-красный «БОЙ».

— Два... Один...

Генерал Ким, будучи большим поклонником советской ракетной программы, но не заметивший смены режима, с торжествующим воплем ударил кулаком по большой кнопке.

— Поехали!

Снаружи ад разверзся. Ракета не просто взлетела — она рванула с места, как ошпаренная кошка. Ядерный прямоточный двигатель включился сразу, минуя фазу разгона. Бункер тряхнуло так, что у Алави лязгнули зубы. Вторая, вздрогнув, завалилась на бок…

— Упс, — сказал генерал.

На экранах мониторов побежали цифры.

— Отмена! — завизжал Ким. — Отмена! Это боевая! Там боеголовка! Мы же хотели только проверить гидравлику!

— Траектория?! — заорал Алави, хватаясь за поручень.

— Навигация — сбой! — верещал оператор. — Перегрев процессора! Чипы не справляются с температурой!

— Куда она летит?!

Алави оттолкнул офицера и уставился на карту. Линия траектории дрожала, извивалась, как кардиограмма эпилептика. Ракета шла на восток. Потом дёрнулась на север. Потом на запад.

— Какие конечные координаты были введены? — спросил Алави ледяным тоном.

— Тестовые! — прошептал Ким. — Мы ввели... эээ... точку в Вашингтоне. Для демонстрации Великому Маршалу. Дом. Белый… Шутки ради!

— И не сменили их на учебные?

Молчание.

Алави закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Вспомнил Хафиза. Вспомнил Фордо. Вспомнил дождь в пустыне.

Ракета с ядерной боеголовкой в 500 килотонн и двигателем, который фонит как расплавленный реактор, летит на Вашингтон. Но из-за перегрева чипов от пылесоса она летит туда очень длинным путём. Огибая препятствия. Через Китай. Россию. Его Иран. Через чёрт знает что.

— Связь! — рявкнул Алави. — Звоните в Вашингтон! Предупредите!

— Нельзя, — пролепетал Ким. — Мы обрезали кабель на прошлой неделе. Чтобы солдаты не смотрели порнографию.

— Факс?

— Бумаги нет. Санкции.

Алави посмотрел на генерала. Потом на экран, где красная точка уже пересекала Восточное море. У него не было выбора.

Он полез во внутренний карман и достал старую, потёртую, но надёжную Nokia. Батарея — 12%. Сеть — одна палочка.

— Что вы делаете? — спросил Ким. — Звонить за границу запрещено! Расстрел!

— Генерал, — Алави посмотрел на него взглядом, от которого замерзали центрифуги. — Заткнитесь и принесите мне ещё соджу. И йода. Много йода. Я звоню в Тегеран. И найдите зарядку.

Он набрал номер.

— Алло? — женский голос. Усталый. Раздражённый.

— Захра, — сказал Алави. — Это я. Не вешай трубку. У нас проблема.

— Алави? — в её голосе смешались удивление и сарказм. — Ты звонишь с того света?

— Хуже. Я звоню из Северной Кореи. Слушай внимательно. Мы отправили «посылку». Большую. Светящуюся. И очень тупую. Мне нужно, чтобы ты позвонила своему мужу. Потом дочери. Потом кому угодно, у кого есть паяльник и доступ к системам РЭБ.

— Что за посылка?

— Помнишь чертежи «Буревестника», которые мы изучали? Так вот. Представь, что их собирали пьяные лемуры из чугуна и капусты.

— О Аллах, — выдохнула Захра. И Алави услышал в этом выдохе то, чего ему так не хватало последние годы. Профессионализм. — Сколько у нас времени?

— До Ирана? Часа четыре. До Америки… Если она не развалится по дороге... Тоже четыре.

— Диктуй частоты, — сказала Захра. — И, Алави?

— Да?

— Если мы выживем, ты должен мне новый ковёр. Старый я сожгла, когда оплакивала тебя.

— Договорились, — сказал Алави и нажал отбой.

Он посмотрел на генерала Кима, который пытался собрать остатки бутерброда с пола.

— Генерал, простите, — сказал Алави вежливо. — Вы идиот. Но вы идиот исторического масштаба. Это даже вызывает восхищение.

11:40 EST (20:10 по Тегерану). 3 часа до звонка Зейнаб. Исфахан. Защищённый узел связи КСИР

Комната спецсвязи напоминала космический корабль, построенный из деталей советских танков. Стены были обиты звукоизоляционными панелями цвета «депрессия бюрократа», а кондиционер гудел с натугой умирающего слона. На столе стоял стакан с чаем, в котором плавал одинокий лимон, похожий на затонувший остров.

Амирхан Мусави кричал в трубку красного телефона так, что запотевало бронированное стекло, отделяющее его от операторов.

— Что значит «не видите»?! Это не воробей, лейтенант! Это пятитонная корейская дура с ядерным реактором! Она светится в инфракрасном спектре как новогодняя ёлка в торговом центре Дубая!

Голос дежурного офицера ПВО из бункера в Хамадане был унылым и безнадёжным, как инструкция к сборке икеевской мебели на шведском.

— Господин полковник, я всё понимаю. Но система С-400 «Триумф» выдаёт ошибку 404.

— Какую к шайтану ошибку?!

— «Лицензия на модуль дальнего обнаружения истекла. Пожалуйста, обратитесь к системному администратору для продления подписки или перейдите на тариф «Премиум». Русские отключили пакет, господин полковник. Остался только «Базовый» — видим только то, что летит медленнее верблюда и не дальше восьми километров.

Амирхан почувствовал, как дёргается веко.

— Обновите прошивку! Взломайте её! Вы же хакеры Аллаха!

— Не можем. Там защита от «Касперского». Если попытаемся взломать, она заблокирует пусковые установки и начнёт майнить криптовалюту. А биткоин сейчас упал, так что это экономически нецелесообразно.

Амирхан швырнул трубку на рычаг. Пластик треснул.

— Санкции, — прошипел он. — Они наложили санкции даже на дружбу.

Он подошёл к сейфу, набрал код (дата свадьбы, которую он никогда не забывал после того случая с неудачной слежкой) и вытащил белый терминал Starlink — наследство генерала Алави. Вышел на балкон. Небо было чистым, чернильным и равнодушным. Где-то там, в стратосфере (или в тропосфере, учитывая навигацию от пылесоса — Амирхан в этом не очень хорошо разбирался), летел «Хвасон», и летел не на Марс, а к его дочери, к ним, а он стоял с тарелкой от Илона Маска и пытался дозвониться до единственного русского, который мог бы помочь…

Тайга. 100 км от Северодвинска. Высота 50 метров

Генерал-лейтенант ФСБ Владимир «Волк» Волков. Человек, который мог решить любой вопрос, если был трезв. Или если был пьян, но в хорошем настроении. Сейчас, судя по времени, он был в состоянии квантовой суперпозиции.

Вертолёт Ми-8, перекрашенный в камуфляж «люксовая зима» (белая кожа в салоне, мини-бар с подсветкой, караоке-система), летел над верхушками елей, разрезая тьму мощными прожекторами.

Генерал сидел у открытой двери, свесив ноги в унтах из меха полярного волка. В руках он держал не «Калашников» — это для плебеев и срочников. Он держал трофейную американскую винтовку AR-15 с тепловизором последнего поколения и позолоченным спусковым крючком. Подарок от коллег из ЦРУ на пенсии.

— Эргономика! — орал он пилоту сквозь шум винтов, прикладываясь к прикладу. — Умеют, америкосы, делать вещи! Лёгкая, как балерина Большого! Не то что наше весло!

Внизу по глубокому снегу, проваливаясь по брюхо, бежало стадо кабанов. Они бежали не от страха, а от безысходности.

— Давай ниже, Михалыч! Я хочу посмотреть ему в глаза перед тем, как сделаю из него шашлык! Я хочу видеть его душу!

В кармане тулупа, сшитого из шкур краснокнижных тюленей, завибрировал спутниковый телефон.

Волков поморщился.

— Кто там ещё? Жена? Михалыч, ответь! Скажи, я на совещании в Арктике! Спасаю белых медведей от глобального потепления!

Но телефон не унимался. И номер был странный. Иранский. +98.

Волков, чертыхаясь, прижал телефон плечом к уху, не выпуская винтовку.

— Алло! Волков на проводе. Говорите быстро, у меня кабан уходит в нейтральные воды!

В Тегеране Амирхан включил громкую связь и запустил голосовой переводчик на старом планшете.

— Володя! Это Амирхан! У нас проблема!

Голос робота-переводчика, женский и безэмоциональный, перевёл это как: «Владимир. Это Эмир. У нас есть коза».

Волков рыгнул, выпустив облачко пара, пахнущего армянским коньяком.

— Какая коза, Амир? Я на кабана иду! Зачем мне твоя коза?

— Корейская ракета! — орал Амирхан в динамик. — Летит через вас! Ядерная! Включи нам радары, твои барыги отключили подписку! Срочно!

Google Translate подумал секунду, переваривая персидские идиомы, и выдал: «Корейский фейерверк. Летит сквозь тебя. Атомный. Активируй уши, твои торговцы убили подписку на жизнь».

Волков нахмурился. Сквозь шум винтов и поллитра коньяка до него начал доходить смысл. «Корейский... атомный... летит на меня».

— Тэпходон? — заорал он, перекрывая шум двигателя. — Этот жирный Ким все-таки нажал кнопку?! Я знал! Я говорил в Совбезе, что нельзя давать детям спички!

— Да! Хвасон! — крикнул Амирхан (переводчик: «Утвердительно! Истина!»). — Сбей её или дай нам коды активации!

Генерал Волков осознал масштаб катастрофы. Если ракета упадёт в тайге — хрен с ней, тайга большая, кабаны мутируют, станут ещё больше. А если она упадёт на его дачу в Сочи? Там же виноградники! И причём тут скидочные купоны?!

Он вскочил на ноги, забыв, что вертолёт — это не кабинет на Лубянке, а вибрирующая жестянка в воздухе.

— Михалыч! Разворачивай! Код красный! Срочно связь с Москвой! Бл*дь!!!

Вертолёт тряхнуло воздушной ямой.

Генерал, не удержав равновесия на скользком полу (кто придумал положить в вертолёт паркет?), подпрыгнул. Его голова в меховой шапке с глухим стуком встретилась с потолочной балкой.

Палец, лежавший на позолоченном, сверхчувствительном крючке американской AR-15, рефлекторно сжался.

Очередь — тра-та-та! — ушла не в кабана. И не в воздух.

Она ушла в приборную панель, прямо между ног пилота Михалыча, превращая навигационную систему ГЛОНАСС в конфетти.

Искры. Дым. Визг пилота.

— Ты что творишь, мудак старый!!! — заорал Михалыч, бросая штурвал. — Гидравлика! Мы падаем!

— Это не я! — орал Волков, падая на пол и пытаясь поймать бутылку коньяка. — Это американская эргономика!!! Это диверсия!!!

Вертолёт закружило волчком. Ёлки стремительно приближались, похожие на копья зелёной армии.

В трубке у Амирхана раздался треск, отборный русский мат (который переводчик деликатно перевёл как «О боже, как неожиданно»), звук удара металла о дерево, хруст веток и, наконец, тишина.

Амирхан смотрел на телефон. На экране мигала надпись: «Соединение разорвано».

— Алло? — спросил он в пустоту. — Володя? Ты сбил её?

Google Translate молчал.

Амирхан вздохнул и потёр лицо ладонью.

— Кажется, он сбил сам себя.

Дверь открылась. Вошла Захра. Она была в лабораторном халате, с планшетом в руках, и выглядела так, словно собиралась лично расщепить атом голыми руками.

— Что с русскими? — спросила она.

— Русские выбыли из чата, — Амирхан убрал телефон. — Они... уехали на сафари. Надолго.

— И что теперь? — спросила Захра, глядя на него своими умными, уставшими глазами.

— Теперь звони детям, — сказал он. — И молись, чтобы у кого-нибудь на этой планете был работающий интернет и отсутствие подписки на глупость.

11:50 EST (00:50 по Пекину). 2 часа 50 минут до звонка Зейнаб. Пекин. Чжуннаньхай (Резиденция высшего руководства КНР). Зал Собраний

В Зале Собраний пахло дорогим жасминовым чаем, лакированным деревом и тихой, вежливой, но смертельно опасной паникой. На стене висела огромная, во всю стену, цифровая карта мира. Китай на ней был большим, ярко-красным и пульсирующим, Тайвань — тоже красным (но с лёгкой штриховкой «в процессе возвращения»), а Россия была закрашена приятным бежевым цветом, который в секретных партийных документах назывался «Зона перспективного ресурсного освоения», а в народе — «Наш северный склад».

Председатель (имя которого вслух произносить было не принято, как имя Волан-де-Морта, только с большим уважением и партийным билетом) сидел в кресле, похожем на трон, и смотрел на траекторию корейской ракеты. Красная линия на карте вела себя как пьяная змея.

— Товарищ Ли, — обратился он к главе разведки, не поворачивая головы. — Скажите мне честно, как коммунист коммунисту. Это наша ракета? Мы продали им чертежи?

— Никак нет, Товарищ Председатель! — Ли поклонился так низко, что его нос почти коснулся ковра. — Мы продали им только чипы от пылесосов Xiaomi и корпус от списанного паровоза времён Культурной революции. Сама технология... она варварская. Грубая. Эффективная в своей тупости.

— Русские?

— Вероятно. Они любят вести двойную игру. Продают нам С-400, а корейцам — чертежи «Буревестника», который не летает, но пугает весь мир своей теоретической возможностью.

— Зачем?

— Чтобы создать напряжение в регионе и поднять цены на нефть. Или просто перепутали папки после банкета в честь дружбы народов. Водка — страшное оружие, товарищ Председатель.

Председатель нахмурился. Его лицо, обычно непроницаемое, как Великая Китайская Стена, дрогнуло.

— Передайте товарищу Киму... — он сделал паузу, подбирая слова, достойные истории. — Скажите ему, что поставки риса прекращаются. И элитного коньяка Hennessy тоже. Пусть пьёт свой ракетный керосин.

В этот момент адъютант с планшетом побледнел так, что стал сливаться с белой рубашкой.

— Товарищ Председатель! Ракета изменила курс! Она прошла над Монголией и теперь входит в воздушное пространство России!

— Ну и пусть, — махнул рукой Председатель. — Пусть русские сами разбираются со своими подарками. У них большая территория, есть где упасть.

— Но, сэр... Она летит над Восточной Сибирью. Прямо над газопроводом «Сила Сибири». И над тайгой, которую мы арендовали на 49 лет.

В зале повисла тишина, нарушаемая только звоном фарфоровой крышки о чашку, которую уронил министр экономики.

— На Сибирь? — Председатель вскочил. — Там же наш газ! Наша нефть! Наш лес! Это же... это удар по китайской экономике!

— Именно, сэр. Если она упадёт там, мы потеряем триллионы юаней. И древесину для IKEA. Где мы будем брать стулья «Ингольф»?

— Звоните русским! — закричал Председатель, теряя конфуцианское спокойствие. — Срочно! Пусть сбивают!

Глава разведки Ли виновато развёл руками.

— Мы пытались, сэр. Но в Кремле автоответчик. Они объявили режим «Ковёр». Говорят, ракетная опасность из-за атаки украинских дронов на Москву. Вся спецсвязь отключена, чтобы враг не запеленговал бункер.

— Какой к чёрту «Ковёр»?! У них Сибирь сейчас сгорит! Звоните по резервному каналу!

— Нет резервного канала, сэр. Красный телефон молчит. Спутники глушат. Видимо, генерал Волков что-то натворил на севере, связь с Арктикой потеряна.

— Тогда... — Председатель на секунду задумался. Его мозг, привыкший управлять полутора миллиардами людей, искал нестандартное решение. — Тогда используйте «ТикТок»!

— Что?! — генералы выронили блокноты.

— «ТикТок»! — повторил Председатель. — Это единственное, что они не блокируют, потому что их солдаты смотрят там видео с танцами и лайфхаками по открыванию тушёнки. Запишите обращение! Срочно! Выведите его в тренды российского сегмента! Хэштег #СпаситеНашЛес! #СбивайтеРакету! #РусскийКитайБратьяНавек!

— Но, Товарищ Председатель, — робко возразил Ли. — Если мы используем алгоритмы «ТикТока» для спецсвязи... Американцы услышат. У них же теперь контрольный пакет акций компании после той сделки с Oracle! Серверы стоят в Техасе! ЦРУ увидит!

— Плевать на ЦРУ! — рявкнул Председатель. — Пусть слушают! Наш сибирский газ и лес нам нужнее, чем секретность! К тому же американцы сейчас заняты гольфом, у президента турнир. Действуйте! И наложите фильтр с котиками! Русские любят котиков, это повысит охваты и виральность!

Через пять минут в ленте у лейтенанта Сидорова в бункере управления ПВО под Москвой (который откровенно скучал, пока начальство «совещалось») появилось странное видео.

Китайский генерал в полной парадной форме, но с цифровыми кошачьими ушками и вибрирующими усами, под вирусный трек «My money don't jiggle jiggle, it folds» яростно тыкал пальцем в карту Сибири, рисовал в воздухе ракету и показывал жестами международный знак «Бум!». Внизу бегущей строкой шёл текст на ломаном русском: «БРАТ ИВАН! СБЕЙ ЛЕТАЮЩАЯ ПАЛКА! СПАСИ ДЕРЕВО! ДАДИМ МНОГО ОДЕЖДА!»

Сидоров хмыкнул.

«Креативно, — подумал он. — Нейросети совсем с ума сошли».

Он поставил лайк. Написал коммент: «Афтар жжот». И свайпнул дальше. Смотреть, как девушка в бикини чинит карбюратор у классического «Мустанга».

Будить руководство он не стал. Себе дороже.

12:50 EST (20:50 по Москве). Спустя час после совещания в Пекине. Москва. Фрунзенская набережная. Национальный центр управления обороной РФ (НЦУО)

В «Атриуме» — так генералы с любовью называли главный зал управления с экраном размером с футбольное поле — пахло дорогим арабикой, полиролью для мебели и дешёвым дезодорантом ночной смены. Дежурный генерал-полковник Ивашов (позывной «Бетон», полученный за непробиваемое выражение лица) сидел в кожаном кресле и меланхолично жевал пирожок с капустой, купленный в буфете Генштаба.

На гигантском экране, где обычно крутили вдохновляющие ролики про гиперзвуковое оружие и парады на Красной площади для поднятия боевого духа операторов, сейчас мигала одинокая, наглая красная точка.

— Товарищ генерал-полковник, — робко произнёс лейтенант-оператор Лебедев, не отрывая взгляда от монитора. — Пхеньян подтверждает пуск.

— Чего на этот раз? — Ивашов аккуратно стряхнул крошки с кителя. — Опять муляж из папье-маше и надежд на светлое будущее?

— Говорят, «Испытательный пуск перспективного метеорологического зонда».

— Зонда? — Ивашов хмыкнул. — С ядерным тепловым следом? Они там что, погоду на Марсе собрались измерять? Или температуру в аду?

Ивашов нажал кнопку прямой линии с Пхеньяном. Трубка была красной, тяжёлой, бакелитовой, и ещё тёплой от предыдущих врак дипломатов.

— Ли! — рявкнул он (на том конце провода сидел северокорейский военный атташе в Москве, который сейчас потел так, что мог бы заполнить бассейн). — Что за хрень вы запустили? У меня тут спутники системы предупреждения о ракетном нападении с ума сходят. Сирена воет, как мартовский кот!

— Товарищ Ивашов! — голос корейца дрожал, как осиновый лист на ветру. — Это торжество науки Чучхе! Абсолютно мирный атом! Мы... эээ... проверяем розу ветров в верхних слоях атмосферы!

— Куда летит ваш «ветер»?

— Эээ... строго на Восток! В сторону логова империализма! Вашингтон! То есть... в сторону Тихого океана, конечно. Для приводнения.

— А чего этот ваш «зонд» так виляет и низко летит?

— Так… высоту ещё не набрал.

Кореец врал самозабвенно. Он знал, что ракета собрана по украденным у русских чертежам (которые иранский генерал Алави вывез из Фордо при эвакуации). Но если он признается, что ракета русская, Ивашов поймёт, что они украли технологии, и перекроет поставки мазута. Если он скажет, что она корейская — Ивашов будет смеяться до колик. Поэтому он выбрал третий путь: пафосный бред.

Ивашов посмотрел на траекторию. Красная дуга действительно тянулась через Тихий океан к Америке. Сначала.

— На Вашингтон, говоришь? — генерал откусил ещё кусок пирожка, задумчиво жуя. — Ну... Бог в помощь.

— Мы не будем сбивать? — шёпотом спросил лейтенант Лебедев, глядя на генерала с ужасом.

— Сбивать? Лебедев, ты в своём уме? — Ивашов подмигнул. — Если корейские товарищи хотят поздравить США с добрым утром, кто мы такие, чтобы мешать дружбе народов? Пусть летят. Американцы всё равно собьют её над Аляской. А мы выразим глубокую озабоченность. И продадим корейцам ещё китайского риса втридорога.

Но тут красная точка на экране снова дёрнулась. Она сделала пируэт, достойный Майи Плисецкой в лучшие годы, и резко, нарушая все законы баллистики, пошла на север, а затем на юг.

— Опа, — сказал Лебедев. — Товарищ генерал, «зонд» снова передумал. У него, кажется, биполярное расстройство.

— Куда пошла?

— Курс зюйд-зюйд-вест. Огибает Монголию... Прошла над Алтаем... Выходит к Каспию...

Лебедев быстро застучал по клавиатуре. Цифры на экране сменились.

— Расчётная точка падения... Иран. Тегеран. Или Исфахан.

В огромном зале повисла тишина. Слышно было только гудение серверов.

Ивашов смотрел на экран. Его мозг, натренированный годами аппаратных интриг и геополитических пасьянсов, просчитывал варианты быстрее суперкомпьютера «Эльбрус» (который все равно вис на «Сапёре»).

Ракета (явно ядерная, судя по фону, который зашкаливал) летит на Иран. Нашего ситуативного союзника. Надо сбивать? С-400 под Ростовом достанет. С-500 из под Астрахани достанет и ещё сдачу даст.

Но тут Ивашов улыбнулся. Улыбка была страшной, как бюджетный дефицит.

— Лейтенант, — сказал он мягко, почти ласково. — А скажи мне... Если сейчас в Иране, на секретном ядерном объекте, внезапно взорвётся ядерная боеголовка... На кого подумает мировое сообщество?

Лейтенант моргнул.

— Эээ... На Израиль? Или на США? Операция «Полуночный молот 2.0»?

— Именно! — Ивашов хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнул стакан с чаем. — Иранцы взбесятся. Весь исламский мир встанет на дыбы. Ормузский пролив снова перекроют. Нефть — двести, нет, триста баксов за баррель! Американцы увязнут в новой войне на десять лет. Китай будет в шоке. А мы... мы будем миротворцами. Будем продавать всем гуманитарку, оружие и выражать самые искренние соболезнования.

— Так что, не сбиваем? — уточнил Лебедев, дрожащей рукой потянувшись к мышке.

— Сбиваем? — Ивашов зевнул, прикрыв рот ладонью. — Лейтенант, посмотрите в журнал. У нас регламентные работы. Радар на профилактике. Мы меняли лампы. Мы ничего не видели. Спали. А корейцам, если перезвонят, скажи... скажи, что мы гордимся их успехами в нетрадиционной навигации.

Генерал потянулся к телефону спецсвязи, чтобы позвонить старому другу Волкову в тайгу и рассказать этот анекдот, но вспомнил, что Волков недоступен — в командировке, спасает белых медведей.

— Жаль, — подумал Ивашов. — Волков бы оценил красоту игры.

Он повернулся к экрану, где маленькая красная точка, ведомая чипом от пылесоса и российской геополитической «мудростью», неслась к ничего не подозревающим персам.

— Лети, птичка, — прошептал генерал. — Лети. Сделай нам красиво.

13:10 EST (03:10 по Пхеньяну). Пхеньян. Подземный бункер стратегического командования

В бункере царила атмосфера организованного, дисциплинированного мародёрства. Сирены не выли (электрик сдал старую проводку в металлолом неделю назад, а новую так и не привезли), но тревога висела в воздухе, густая и липкая, как соус в офицерской столовой. Генералы, ещё час назад с пеной у рта клявшиеся в верности идеям Чучхе и готовности умереть за Партию, теперь тащили в свои личные, особо защищённые отсеки самое ценное.

Асадолла Алави, он же Товарищ Ли, стоял в коридоре, прижавшись спиной к портрету Великого Вождя, выполненного в полный рост, и наблюдал, как мимо него пробегают солдаты с ящиками.

— Это что? — спросил он лейтенанта, который сгибался под тяжестью картонной коробки с надписью «Совершенно Секретно».

— Французский коньяк, товарищ Ли! Урожая 1995 года! Экспортный!

— А это? — он кивнул на следующего, тащившего мешок.

— Йод в таблетках и сушёный кальмар!

— А это? — он указал на полковника, который лично прижимал к груди стопку пластиковых кейсов.

— Коллекция DVD с немецкими обучающими фильмами по анатомии! Личный архив Любимого Руководителя! Золотой фонд нации!

Алави вздохнул. Ракета с ядерным двигателем летела к чёрту на кулички, мир балансировал на грани Третьей мировой, а эти идиоты спасали порнографию, алкоголь и закуску. Впрочем, подумал Алави с цинизмом человека, пережившего три режима, если ядерная зима все-таки наступит, эти три вещи станут самой твёрдой валютой. Дороже золота и урана.

Сам Алави не собирался сидеть в бетонном склепе и ждать, пока закончится коньяк или кислород. Ему нужно было валить. Прямо сейчас. Пока ракета не упала где-нибудь в Сибири или Иране, и не началась настоящая заварушка, в которой первым делом расстреляют иностранных консультантов как «нежелательных свидетелей».

Он зашёл в кабинет генерала Кима. Тот сидел под массивным дубовым столом и доедал второй чизбургер, нервно озираясь по сторонам.

— Генерал, — сказал Алави спокойно. — Мне нужен вертолёт.

— Зачем? — прочавкал Ким, роняя крошки на ордена. — Мы же в безопасности. Бетон — десять метров! Свинец! Мы переживём тут даже прямое попадание демократии!

— Мне нужно... эээ... проконтролировать доставку гуманитарной помощи. Из Японии.

— Какой помощи? Рис есть, я проверял.

— Стратегической, — Алави понизил голос до заговорщического шёпота. — Свежайшие крабы из Канадзавы. И новая партия... визуальных материалов. Японских. Без цензуры.

Глаза Кима загорелись в полумраке под столом так ярко, что могли бы осветить Пхеньян в ночь планового отключения электричества.

— Из Канадзавы? — переспросил он с придыханием. — Те самые, с икрой? Королевские?

— Именно. Но японцы отказываются грузить их на корабль. Боятся радиации и провокаций. Требуют личного присутствия... специалиста. Меня. Я единственный, кто умеет отличать краба от агента ЦРУ.

— А материалы? — Ким облизнулся. — Те самые, где... много щупалец?

— О да. Очень много. Тентакли стратегического назначения. Полное проникновение в тыл врага.

Ким с трудом вылез из-за стола, отряхивая брюки.

— Берите мой личный Ми-8. Он стоит на вертолётной площадке №3. Пилот знает маршрут.

— Какой маршрут? — уточнил Алави.

— Контрабандный, — подмигнул Ким. — Мы по нему возим суши для банкетов ЦК и запчасти для «Мерседесов». Летит низко над водой, ниже радаров. Американцы думают, это стая чаек. Позывной пилота — «Осьминог».

Алави вышел из кабинета, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. «Осьминог». Он знал, кто это.

Это был Такеши-сан. Легенда теневого мира Восточной Азии. Человек, который в 90-е возил подержанные праворульные «Тойоты» во Владивосток, в 2000-е — иранскую нефть в обход санкций через Малайзию, а теперь — японское порно и крабов для северокорейской элиты. Алави знал его ещё по работе в ВЕВАК. Такеши был единственным японцем, который умел пить водку с русскими, торговаться с персами и врать корейцам одновременно, при этом цитируя хокку Басё.

Через десять минут Алави уже поднимался по трапу вертолёта, стоящего под маскировочной сеткой. Винты лениво вращались.

Пилот, лысый японец в шароварах и яркой гавайской рубашке с попугаями, надетой поверх кевларового бронежилета, обернулся. В кабине играл японский сити-поп 80-х — Plastic Love.

— Алави-сан? — удивился он, сдвигая авиаторские очки на лоб. — Давно не виделись. Я думал, вас расстреляли в Иране. Или повесили. Или вы стали аятоллой.

— Я тоже так думал, Такеши. Заводи свою шарманку. Летим в Канадзаву.

— За крабами? Или за гейшами?

— За свободой, Такеши. За свободой. И если у тебя есть с собой виски, наливай. Сегодня будет долгая ночь.

Вертолёт, чихнув дымом, поднялся в воздух, оставляя внизу паникующих генералов, ядерную кнопку, заляпанную жиром, и страну, которая готовилась к концу света, спасая самое дорогое — коллекцию хентая.

Алави смотрел в иллюминатор на удаляющийся берег, похожий на черную дыру.

«Я выжил в исламскую революцию, — думал он, делая глоток из фляжки, которую протянул ему Такеши. — Я выжил в войне с Ираком. Я выжил в бункере Фордо. Если я выживу в вертолёте с контрабандистом порнографии под прицелом ПВО трех стран... я поверю в Аллаха. Или в Илона Маска. Не знаю, кто там из них сейчас дежурит по планете».