Некуда бежать. Глава 10. Окончание
– Мама, а куда папа ушел?
Лена отрывает взгляд от горящей свечи и смотрит на свою восьмилетнюю дочь, которая сейчас деловито роется в темном нутре холодильника.
– На площадь ушел, – отвечает она. – Придет скоро. И закрой уже холодильник, продукты испортятся! Неизвестно, когда свет дадут.
Милое личико девчушки кривится в притворной обиде, она закрывает дверцу и кладет на стол перед матерью кусок ноздрястого сыра.
– Я тоже хотела с папой на площадь, – пищит девочка.
– Нечего тебе там делать, Таня, – говорит Лена.
Женщина берет в руки нож и принимается нарезать сыр. Таня быстро закидывает в рот пару кусочков и старательно работает челюстями. Капризничает-то она так — для приличия. На деле же девочка только рада сложившейся ситуации, ведь в школу ей сегодня разрешили не идти. Четвертым уроком должна идти физкультура, а Таня ее на дух не переносит.
Лена дорезает сыр, смотрит на него без какого-либо аппетита. Со вчерашнего вечера женщину терзает смутное чувство тревоги. И, как кажется, не зря. Сегодняшним утро привычная жизнь дала трещину. Причем о том, что уже утро они с мужем узнали всего полчаса назад, когда их разбудил один из соседей. Обычно все семейство встает по будильнику, но сегодня все смартфоны оказались мертвы. Сосед что-то сбивчиво втолковывал главе семейства, после чего тот быстро оделся и отбыл на главную площадь, где намечалось что-то вроде народного собрания.
– Я скоро, – сказал он Лене на прощание. – Танюшу в школу не собирай, света во всем селе нет.
Он поцеловал жену в щеку, не догадываясь о том, что видит ее в последний раз. Даже не ее, а так — контур, тень в темной прихожей.
– Мам! Мам!
Дочь трясет Лену за руку, вырывая из задумчивости. Женщина дергается, смотрит на нож, который до сих пор сжимает в ладони, затем переводит взгляд на девочку.
– Мам, я на улицу хочу! – пищит Таня.
– Доча, но там же темно, – Лена кладет нож на стол и гладит девочку по волнистым волосам.
– А здесь светло? – задает резонный вопрос Таня.
Лена улыбается. За последние годы она уже привыкла к тому, что детская непосредственная логика всегда прорубает выход в неожиданных местах и не оставляет места для маневров, увиливаний и возражений.
– Давай, одевайся, – говорит она. – Но только во дворе. И я с тобой пойду.
– Хорошо, мамочка!
Таня вылетает из кухни со скоростью завзятого спринтера. Лена смотрит на часы, висящие над холодильником. Черные стрелки замерли на половине первого, контрастно выделяясь на белом циферблате. Такое же время показывают и часы в их с мужем комнате. Электронный же будильник в гостиной не показывает сейчас вообще ничего.
Таня вскоре возвращается, одетая и с охапкой игрушек, подходящих для времяпровождения в дворовой песочнице. Среди разномастных ведерок, формочек и лопаток выделяется пара потасканных жизнью и Таней кукол. Одна из них уже давно лишилась верхних конечностей, а второй девочка нечаянно подожгла волосы, и теперь, в оплавленным перекошенным скальпом, кукла походит на жутковатого лысого киборга. Отец частенько называет эту куклу солдатом Джейн. Кто такой этот Джейн, и почему папа думает, что кукла похожа на солдата — этого девочка понять не может.
Лена накидывает куртку прямо поверх теплого домашнего халата, края которого заканчиваются чуть выше колен. Думает о том, что ногам будет прохладно, но возиться с колготками ей сейчас лень. Она обувается сама, помогает обуться дочери, и они выходят в подъезд, освещая себе путь толстой декоративной свечой в стеклянном подсвечнике.
На улице непривычно темно. Электричество в целом, и уличное освещение в частности настолько срослись с повседневной деятельностью человека разумного, что потухшие фонари и черные окна соседних домов придают обжитому пейзажу какой-то сюрреалистический вид. Но Лена все же умеет порадоваться безоблачной погоде — луна и звезды дают достаточно света, так что спотыкаться о выступающие предметы ландшафта не приходится.
Женщина опускается на дворовую скамейку и принимается наблюдать как дочь копошится в песочнице. И приключениям куклы-Джейн сейчас вряд ли кто-нибудь позавидовал. Она сразу же оказывается вкопана в песок по самую шею, а Таня принимается лепить куличи, разложив формочки на бортике песочницы. Дождя не было вот уже несколько дней, и песок сейчас недостаточно влажный, отчего куличи плохо держат форму и то и дело норовят рассыпаться. Девочка уже хочет попросить маму сходить домой и принести бутылку воды, как в кустах, опоясывающих двор, что-то шуршит.
– Мама, мама, там ежик!
Таня подпрыгивает и бежит по песочнице, песчинки веером разлетаются от подошв ее ботиночек. Девочка хочет перепрыгнуть бортик, но не рассчитывает сил и задевает его одной ногой. Падение на твердую землю позади песочницы оказывается болезненным. Таня сдирает кожу на ладони, переворачивается на спину и плачет, смотря сквозь слезы на двоящуюся луну. Лена причитает и торопится к дочери, поправляя торчащий из-под куртки халат. Девочка, видя спешащую на помощь мать, начинает реветь еще громче, разгоняя ночную тишину.
– Ну тихо, доченька, успокойся, – Лена приседает рядом с девочкой и помогает ей подняться на ноги. – Дай посмотрю.
Таня, всхлипывая, протягивает матери руку. Из разодранной ладони сочится кровь, ранку окаймляет налипшая земля.
– Ничего страшного, до свадьбы заживет, – Лена остается удовлетворена осмотром.
– Я не хочу свадьбу, – девочка смешно хлюпает носом. – Мальчишки все дураки.
– Только мальчишкам этого не говори. И папе, – улыбается Лена. – Пойдем домой, перекисью обработаем.
Таня собирается было возразить, аргументируя это тем, что перекись щиплет, и ей уже и так почти не больно, как шорох в кустах повторяется.
– Мам, поймай ежика! – просит девочка.
– Дался тебе этот ежик, – говорит Лена. – Что мы с ним делать-то будем?
– Хочу погладить ежика! – топает ножкой Таня.
Лена вздыхает. Упрямством своим дочь пошла в отца, а тот из той когорты людей, переспорить которых и отговорить от исполнения задуманного просто невозможно. Женщина шагает к кустарнику, до которого всего ничего. Ветки вновь качаются, и Лена замирает, ожидая, что этот глупый еж сам выскочит навстречу, и ей не придется шариться по кустам, рискуя расцарапать себе лицо. Но то, что в следующую секунду показывается из зарослей, заставляет ее похолодеть.
Лена успевает рассмотреть лишь приоткрытую пасть, черные неподвижные глаза да всклокоченную шерсть. Женщина хочет закричать, но не успевает. Существо хлещет ее по шее своим длинным языком, кровь брызжет фонтаном, орошая листья кустарника. Лена хрипит и булькает, пытаясь закрыть рану обеими руками. Она поворачивается к дочери, и Таня визжит, глядя на льющуюся кровь. Женщина пытается сделать шаг, но колени слабеют и подкашиваются. Она падает в кусты, из которых тут же слышится вой и звук рвущейся материи.
– Мамочка!
Таня испугано пятится назад, не сводя взгляда с ног матери, которые торчат из кустов. Ветки колышутся, и существо выпрыгивает наружу. Оно приседает и заходится тонким воем, глядя на девочку. Та пятится быстрее, спотыкается, падает на попку, но продолжает двигаться, отталкиваясь от земли пятками и ладонями. Монстр, будто бы осознав свое полное превосходство, неспешно движется за ней.
– Эй, п-п-п-псина!
Существо замирает, Таня оборачивается. Позади нее, на дворовой дорожке, стоит мужчина. Лица она в темноте разглядеть не может, но обращает внимание на то, какой он огромный. Намного шире и выше папочки.
– А ну от-т-т-т-тойди от н-н-нее!
Голос у мужчины низкий и басовитый, но дрожит как у испуганного ребенка. Существо прекращает выть, поворачивает черную мохнатую морду в сторону незваного гостя. Комплекция человека тварь не тревожит и не отпугивает, она умеет убивать быстро и эффективно.
– Беги! – кричит мужчина Тане.
Девочка реагирует на команду без запинки, как вымуштрованный солдат. Вскакивает на ноги и бросается к своему подъезду, всеми силами сдерживаясь, чтобы не обернуться.
В следующую секунду существо воет и бросается в атаку.
*****
Дед Матвей закрывает входную дверь и с минуту стоит неподвижно, упершись в толстые доски морщинистым лбом. Борода его слегка влажная, а на щеках подсыхают дорожки от слез. Он пытается вспомнить, когда плакал в последний раз. Наверное, в конце сороковых, в детском доме, куда он попал, когда Великая война лишила его родителей. То было смутное и страшное время, но сейчас, столько лет спустя, Матвей понимает, что сегодняшний день для него самый худший в жизни.
Старик запирает дверь ключом, пальцы его дрожат и не слушаются.
Он думает о том, как быстро и неумолимо пролетели годы, даже не годы, - десятилетия. Ведь еще совсем недавно они с Анной были так молоды. Он олицетворял собой силу и мужество, в то время как она являлась воплощением красоты и нежности. А еще они были беззаботны и наивны настолько, насколько позволяла юность. И пусть детство их пришлось на войну, пусть оба они потеряли родителей, знавали голод и эвакуацию, пусть и молодость не была сладкой, но они любили друг друга. С того самого вечера, на глухом полустанке, на котором молодые люди оказались волею судеб. Тогда тоже была осень. И чистое небо так же было усыпано тысячами и тысячами звезд, а луна хвастливо показывала свой яркий бок. И воздух - прохладный и сладкий, которым никак не надышаться. А в центре всего мира только они одни, Матвей и Анна, два нашедших друг друга сердца. Тогда им казалось, что впереди целая вечность, а время будто слушало их и замирало, давая возможность досыта насладиться друг другом.
Но остановить этот бешеный бег от колыбели до могилы еще не удавалось никому. Не удалось и Матвею, и сегодня наступил тот самый день, которого, в глубине души, он боялся всю свою жизнь. Он остался один. Анна ушла, а он все сидел на краю кровати, держал ее за руку и плакал. До сих пор судьба не разлучала их ни на день, и сейчас старик познал всю бездну грядущего одиночества.
Матвей вытаскивает ключ из скважины, тот выскальзывает из заскорузлых стариковских пальцев и падает на крыльцо, коротко звякнул. Дед смотрит на него как на пудовую гирю, не решаясь нагнуться и поднять. Махнув рукой, он поворачивается и спускается с крыльца. Ему еще нужно добраться до села и организовать похороны любимой. Дом их стоит на отшибе, так что путь предстоит неблизкий. Старик вздыхает, жалея, что бросил курить двадцать лет назад. Сейчас бы хорошая крепкая папироска пришлась как никогда кстати.
Он подходит к покосившемуся забору, открывает калитку и выходит на околицу. Вокруг лишь безветренная ночь, да траурная тишина. Горизонт на востоке все так же темен, ни единого алого проблеска. Но в глубине души Матвей знает, что уже настал новый день, биологические часы его еще никогда не подводили. Ну а что до сих пор темно - так это сейчас волнует старика в последнюю очередь. Все самое худшее на сегодня с ним уже случилось.
Он успевает сделать не больше десяти шагов, как путь ему преграждают два существа, похожие в темноте на странных крупных собак. Они сидят на тропинке бок о бок, почти сливаясь с ночью, лишь бусинки глаз блестят отраженным светом звезд и луны. Они не двигаются и не издают никаких звуков, но Матвей тут же замирает как вкопанный, почувствовав то, что не чувствовал уже давным-давно. С того самого дня, когда немцы вошли в его родную деревню, а он чудом выжил, потеряв при этом родителей. Неотвратимость смерти. Не той, мирной, которая пришла к Анне. Нет, эта смерть была той самой - страшной, костлявой и пугающей, какой ее представляет большинство людей. Рука Матвея дергается к нагрудному карману, но чуда не происходит, и заветной пачки папирос там не оказывается. Старик улыбается в бороду, радуясь тому, что запер дверь. Эти твари не доберутся до его Аннушки, не осквернят ее. Он поворачивается к существам спиной, грузно опускается на землю и в последний раз глядит на дом, где на белых чистых простынях лежит его любимая, часть его собственной души. И когда Матвей слышит вой, и существа бросаются в атаку, он вздыхает с превеликим облегчением.
Судьба остается благосклонна к Анне и Матвею, не разлучив любимых ни на день.