Кстати, тогда же я впервые попробовал запустить бумажный самолётик в небо. Он не полетел. Он упал в лужу и размок. Я стоял и смотрел на него, и в этот момент где-то далеко, в другой стране, подводная лодка всплыла и выпустила ракету. Я этого не видел. Но я это чувствую до сих пор. Связь между этими двумя событиями я не могу объяснить. Но она есть.

В тринадцать во дворе старшие пацаны дали мне глотнуть пива. Тёплого, из горла, с привкусом жестяной банки и свободы. Я не понял вкуса. Но понял другое: вот она, взрослая жизнь, вот она, компания, вот оно, «свой». С этого дня пиво стало моим пропуском в мир, где меня не спрашивали, почему я такой, а просто принимали таким.

Тогда же у меня появилась привычка разговаривать с голубями. Не потому что я был сумасшедшим. А потому что они единственные слушали, не перебивая. Я рассказывал им про отца, который ушёл, про мать, которая плакала на кухне, про то, что хочу стать космонавтом, но боюсь высоты. Голуби кивали. Или мне казалось.

В восемнадцать — по закону, конечно, по закону, не раньше, я же законопослушный человек — я уже знал водку. Знал её запах, её тяжесть, её умение выключать голову. И знал женщин. Не тех, кого любят, а тех, кого покупают. Я не горжусь этим словом. Но я говорю как было. Водка и женщины шли у меня в одном комплекте, как сварка и маска: без одного не работает другое.

Однажды я купил у метро телевизор. Он не работал. Я нёс его домой, и мне казалось, что он смотрит на меня. Я поставил его в углу и три года не включал. Иногда я разговаривал с ним. Он молчал. Но я чувствовал, что он всё понимает.

А в двадцать два я был отцом тринадцати детей.

Да, вы не ослышались. Тринадцать. Я не был женат тринадцать раз. Я не был Дон Жуаном. Просто жизнь — она иногда закручивает так, что ты сам не понимаешь, где ты и как здесь оказался. Четверо — от одной женщины, трое — от другой, двое — от третьей, остальные — от тех, с кем я даже не всегда помню лица. Я не бегал от них. Я платил алименты. Я приезжал. Я дарил подарки. Я пытался быть отцом — насколько может быть отцом человек, который сам ещё вчера был мальчишкой.

Одна из моих женщин утверждала, что родила от инопланетянина. Я не спорил. Кто я такой, чтобы спорить? Может, и от инопланетянина. Ребёнок, кстати, вырос нормальным. Работает в банке. Не пьёт. Не курит. Не запускает бумажных самолётиков. Наверное, не мой.

И я был сварщиком.

Это, пожалуй, единственное, что во мне было настоящего. Сварка — это честно. Ты надеваешь маску, берёшь электрод, и между двумя кусками металла вспыхивает дуга. Голубая, яркая, злая. Она режет, плавит, соединяет. В этом свете нет места вранью. Либо шов держит, либо нет. Либо ты умеешь, либо идёшь учиться дальше. Я умел. Я варил мосты, трубы, каркасы для складов. Мои швы не трескались.

А однажды я сварил клетку для попугая. Попугай был резиновый. Но клетка была настоящая. Я до сих пор не понимаю, зачем я это сделал. Но она стоит у меня в гараже. И иногда, когда никто не видит, я открываю дверцу и жду, что кто-то вылетит. Никто не вылетает. Но я всё равно жду.

А ещё я подавал нищим.

Каждое утро, когда ехал на смену, я останавливался у перехода, где сидел старик с пустой банкой из-под кофе. Я давал ему мелочь. Потом — больше. Потом — просто покупал ему хлеб и молоко. Я не делал это напоказ. Я делал это потому, что помнил: я сам когда-то был мальчиком, который съел пирожок с яблоками и корицей по дороге домой и впервые почувствовал, что мир может быть добрым.

Однажды старик сказал мне: «Ты не тот, за кого себя выдаёшь». Я спросил: «А кто я?» Он посмотрел на меня и ответил: «Ты подводная лодка, которая думает, что она бумажный самолётик». Я не понял. Но запомнил. И иногда, по ночам, когда не спится, я думаю: а может, он был прав?

А ездил я на «Мерседесе» S-класса.

Чёрном. Кожаный салон, дерево на панели, запах дорогого парфюма и сигарет. Люди смотрели на меня и думали: «Вот везучий. Вот богатый. Вот кто-то, кто добился». Они не знали, что я варю металл по двенадцать часов, что у меня руки в шрамах от ожогов, что я сплю по четыре часа и что тринадцать детей — это не только радость, но и тринадцать алиментов, тринадцать дней рождения, тринадцать голосов, которые ждут тебя по выходным.

В бардачке у меня лежал камень. Обычный. Серый. Я подобрал его на дороге в 2003 году и с тех пор вожу с собой. Не знаю зачем. Просто чувствую, что если выброшу — что-то случится. Что именно — не знаю. Но что-то случится.

Я пил. Много. Каждый вечер. Водка стала моим вторым «я». Она приходила, когда я уставал. Она оставалась, когда я хотел уйти. Она говорила: «Ты справишься. Ты же сварщик. Ты же отец. Ты же мужик». А утром я просыпался с сухим ртом и с ощущением, что моя жизнь — это чужой сон.

Иногда мне снилось, что я — чайник. Не человек, а чайник. Я стою на плите, во мне закипает вода, и я свистю. Просто свистю. И никто не снимает меня с огня. Я просыпался в поту. И шёл на кухню. И пил воду. Просто воду.

А потом я бросил.

Не по книжке. Не по программе. Не по воле. Я бросил с помощью воздушной акробатики.

Это случилось случайно. Друг позвал меня в цирковую студию — просто посмотреть. Там были трапеции, полотна, кольца. Воздушные гимнасты летали под куполом, как люди, которые не боятся ни высоты, ни падения. Я смотрел на них и чувствовал, что моё тело, тяжёлое от водки и металла, хочет туда же. Не в небо. А в воздух. В пустоту, где нет ни бутылки, ни сварки, ни алиментов. Где есть только ты и твой вес.

Я начал заниматься. Сначала просто висел на кольцах. Потом — на полотнах. Потом — на трапеции. Мои руки, привыкшие держать электрод, учились держать собственное тело. Мои плечи, согнутые под тяжестью ответственности, распрямлялись. Я падал. Я разбивал колени. Я срывался. Но каждый раз, когда я поднимался в воздух, я чувствовал, что водка уходит. Она не могла конкурировать с этим. Она не могла дать мне то, что давал воздух.

Через год я не пил.

Через два — я выступал. Не в цирке, нет. В маленьких залах, на фестивалях, на корпоративах. Я летал под куполом, и люди смотрели на меня и думали: «Вот везучий. Вот здоровый. Вот кто-то, кто добился». Они не знали, что я варю металл, что у меня тринадцать детей, что я когда-то пил водку и покупал женщин, что я ел пирожки с яблоками и корицей в девять лет и думал, что счастье — это когда тепло на языке.

Теперь я знаю: счастье — это когда ты держишься за воздух.

И он держит тебя в ответ.

---

Сейчас мне 52. Меня зовут Дмитрий.

Я могу сделать бумажный самолётик. И запустить его в небо. А подводную лодку — тоже могу запустить. В небо. Не спрашивайте как. Я не знаю. Просто беру лодку, беру небо, и запускаю. Иногда она возвращается. Иногда нет. Но каждый раз, когда я это делаю, где-то в другом конце мира мальчик ест пирожок с яблоками и корицей и думает, что жизнь — это что-то большее, чем просто жизнь.

Я до сих пор не понимаю, что это значит. Но это красиво. И этого достаточно.

---

P.S. Всё вышеописанное — полная чушь. Главный герой — пиздобол, каких поискать. А написал это всё не он, а нейросеть. Выводы делайте сами.